Все верно, она выглядит как мать, потерявшая ребенка. Серафима разозлилась: Руслан все-таки не дитя, он не мог потеряться. И она не его мама – вот что главное.

Смирившись с тем, что любимый смылся, не прощаясь, по-английски, Симка решила вернуться домой, и в этот момент увидела Бегоева – он появился из-за угла дома и шел по узкой асфальтовой полосе под балконами первого этажа.

– Где тебя носит? – взорвалась Симка и только тогда рассмотрела вчерашнего любовника.

Первое, что приходило в голову: Руслан в одиночку убил дракона, переправился через бурную речку и пересек заколдованный лес.

– Поехали, – не глядя на Симу, замогильным голосом попросил Руслан.

– Поехали, – растерянно кивнула Сима, возвращаясь к «ситроену», – у тебя куртка грязная. И джинсы. Ты где был?

Руслан не ответил и молчал до самого вокзала, и Симу не покидало чувство, что она везет случайного попутчика, которого подобрала на обочине. Сравнение показалось точным и обидным. Руслан и был попутчиком: сейчас сойдет на нужной ему остановке и поминай как звали.

Правы оказались все, начиная с усатой киоскерши и кончая Наиной. Все говорили, что ничего не выйдет, что разница слишком большая.

В чем разница-то? «Да во всем, – отвечала себе Сима голосом Наины – оппонента и гуру, – в возрасте хотя бы».

Сима никого не слушала и вот теперь везет Руслана на вокзал и даже не ждет никаких объяснений. А очень бы хотелось послушать хоть какие-то, пусть самые нелепые. Например, что они не могут быть вместе, потому что у них разная группа крови. Или потому что Русик не выносит картошку, а Симка обожает, особенно жареную. Ну должно же быть хоть какое-то объяснение всему этому сумасшествию!

На проходящий поезд они едва успевали, и у них с Русланом оставались считаные минуты, чтобы расставить точки над i.

– Что случилось, пока ты меня ждал? – замерев на последнем перед привокзальной площадью светофоре, спросила Сима. Последний светофор – это последняя возможность услышать тихий голос с рвущим душу акцентом и, если повезет, докопаться до истины.

– Я понял, что я здесь чужой.

Смысл сказанного дошел до Симы не сразу, собственно, поэтому она смогла спокойно переключить скорость, найти место на площади и припарковаться.

– Я ничего не понимаю, скажи, что случилось? – взмолилась Симка, заглушив двигатель.

– Пока я тебя ждал, мне объяснили… – Руслан безуспешно поискал подходящее слово. – Короче, мы не сможем быть вместе.

– Кто? Кто тебе это объяснил? Не Квасов, случайно?

– Сима! – Руслан с горячностью развернул к себе Симку за плечи, и она узнала прежнего, влюбленного в нее мальчика, с которым они тайком от Юлия ночь за ночью согревали друг друга в стылой дешевой гостинице. – Так считают все. Нам нигде не дадут жить! Мне – здесь, тебе – у меня на родине. Везде, где есть твои или мои земляки, везде мы будем белыми воронами.

Сима смотрела прямо в рот Руслану. Что она хотела услышать? Какую сакраментальную истину? Все это и многое другое ей говорили Наина и Алена, и куча разных чужих людей – многоголосый хор так и стоял в ушах. Кажется, не высказался только глухонемой старик дворник в единственном супермаркете их северного городка.

Темные губы шевелились, но Симка уже не слушала – повторы ей были не интересны.

– Раньше ты так не считал, – с горечью заметила Сима. Земля уходила из-под ног, пропасть неотвратимо увеличивалась в размерах. Пропасть между двумя мирами. Или планетами.

– Это не я так считаю, это они…

– И что теперь?

Руслан выпустил Симу, обмяк.

– Не знаю, – признался он, – дядя и брат не в курсе, что я здесь. На этот раз получилось их обмануть, а как дальше будет, не знаю. – Более беспомощные слова трудно было представить.

– Как – не знаю? Ты же мужчина? – отчаянно запротестовала Серафима.

– Я плохой мужчина. Я не могу защитить тебя и Мадину от дурных людей.

– Каких дурных людей? Где они? Какое нам до них дело? Оставайся с нами, и будем жить как все.

– И через день оказываться в ментовке?

– Ничего, потерпишь, – обозлилась Сима, но тут же поспешила успокоить любовника. – Русик, им когда-то надоест тебя задерживать. Найдешь работу, обживешься здесь, станешь своим.

– Никогда я не стану здесь своим! – взорвался Русик.

– Это значит, мы не станем тебе своими! – заорала Симка.

– Молчи, женщина! Ты все вывернула наизнанку! – запальчиво возразил Руслан.

– Давай уедем куда-нибудь, за границу, – не слушая Руслана, кричала Сима, – везде люди живут!

– На что живут? На пособие?

Блестящая работа, дядя Лечи! Ты поработал на совесть!

Пособием запугивал, как жупелом. Все верно. Иммигранты – люди второго сорта, чтобы выжить, должны держаться стаей.

Мокрая площадь понуро внимала ссоре обреченных любовников.

Оба замолчали: Симка в тоске и отчаянии, Руслан со злой решимостью. Это была их первая и, похоже, последняя ссора.

Дикая усталость навалилась на Симку, она откинула голову на подголовник и уставилась в окно. Просто Монтекки – Капулетти какое-то. Все правы, кроме двоих несчастных влюбленных. «Влюбленных»? Нет никаких влюбленных. Что с ними стало?

В висках молоточками стучали вопросы: почему? Почему они крепки задним умом? На что надеялись? Что теперь с нею будет? Кому она с девчонками нужна? Что она натворила? Не приспособленная к раскаянию Симка впервые пожалела о благополучной, хоть и скучной жизни с Юлием.

Не решаясь смотреть на Руслана, Симка разлепила пересохшие губы:

– Уходи.

Хрустнула кожа сиденья, разъехался замок на куртке. Руслан прокашлялся:

– Здесь немного денег. – На приборную доску лег конверт.

Симка подняла бровь: вот, значит, как?

– А дядя разрешил? – не удержалась, поддела Руслана Сима.

– Он и предложил отправить тебе деньги.

– Какой послушный мальчик.

Еще минуту назад, пока Руслан не выложил этот продолговатый почтовый конверт без подписи и обратного адреса, все еще не было таким категоричным.

Конверт с деньгами – это уже похоже на ультиматум.

Теперь эта свора диких соплеменников Русика выдвинула другие требования. Теперь им мало, чтобы она, Серафима Юн-Ворожко, отпустила своего мальчика. Теперь им нужно, чтобы она все забыла, вычеркнула из памяти.

Красно-желто-зеленые, как на жостовских подносах, розы на конверте расплывались, в груди пекло от боли. Все правильно, все правильно… Проигрывать надо уметь.

Ощетинившийся против нее и Мадины клан Бегоевых может праздновать победу.

Достопочтенный дядя Лечи, брат Алан, тетушки, двоюродные сестры, племянницы, невестки, свояки и усатая киоскерша с дочерью (наверняка такой же усатой, как мать) – все они хотят одного: чтобы у Мадины не было этой ветви родни. Что ж, пусть все так и будет.

Симка закусила губу, собираясь с силами.

– Убери. Мне ничего не надо, – выдавила она.

– Это не тебе. Это дочери. Мне пора, Серафима.

– Уходи, – так и не взглянув на Руслана, устало повторила Сима.

Впустив в салон облако промозглой сырости, Руслан хлопнул дверцей. Шевелиться не хотелось, сидела бы и сидела так, пока сердце не остановится.

Сима усилием заставила себя повернуть голову: впервые вослед смотрела она, а не ей.


Антон не мог прийти в себя. Без передышки, поминутно, эпизод за эпизодом прокручивал в памяти случившееся.

Кафельные ступеньки. Бледное лицо Бегоева, свои пальцы на его горле… Серафима что-то кричала, звала Руслана – это все Антон понимал. Не понимал того, что случилось за этим. Почему он отпустил мальчишку? Чей голос ему померещился?

Определенно, какая-то чертовщина творится вокруг него.

Внушаемым Квасов никогда не был, а здесь кто-то внушил ему мысль не убивать…

Не то чтобы внушил, но заставил усомниться в своей правоте. Да, именно так.

А Квасов в принципе не привык сомневаться. Как участник боевых действий, Антон свято верил: бывших врагов не бывает – этот слоган война выжгла огнем в душах участников. Этот слоган забил поры, печень и мозг, блуждал в крови и уже вырабатывался самим организмом.

Тем более непонятно, почему дрогнула занесенная для удара рука…

Антон Квасов струсил?

Вот только не это. Ничего общего со страхом он не испытывал в ту минуту. Что тогда, что? Что это было? Жалость? Тоже мимо. Это чувство последний раз Антон переживал, когда к их роте прибился раненный осколком пес.

Тогда что помешало? Ведь он был на волоске от убийства.

Уголовный кодекс? Вранье: ничего утилитарного в его поступке не было. Квасов вообще не думал о возмездии, о том, что придется провести в тюрьме несколько долгих лет после убийства.

Антон так и не нашел ответ на этот простой вопрос: что его остановило? Ведь он не блефовал перед этим молокососом, когда говорил, что ему ничего не стоит «вальнуть» человека.

Ему действительно это ничего не стоит – его учили убивать и он не был худшим! И никаких психологических барьеров: даже если этот чувак не воевал, то наверняка пасся в стайке пацанов по обочинам чеченских дорог и прицеливался темным глазом в солдат РА и, значит, нес в себе скрытую угрозу.

Тогда в чем причина? Анализу этот шаг не поддавался, иначе как помрачением объяснить свой поступок Антон не мог.

Если и так, то он… не жалеет об этом – вот что по-настоящему обескураживало.

Тщетно промучившись, Квасов решился спросить у Даны. В конце-то концов, это ее герой!

«Влад по своей природе благородный и порядочный человек. Война искорежила его личность, его эго, но не убила. Собственно, об этом и роман». Антон прочитал ответ романистки и почувствовал душевный комфорт: злость вернулась. Все лучше, чем эта беспомощность и растерянность, в которой он пребывал уже несколько часов.

Искорежила, но не убила, говоришь?

Глупая курица! Инфантильная сочинительница дешевых романов!

Вспышка ненависти, которую испытал Квасов, улеглась только под действием водки.