Гости тотчас же разъехались, всеми овладело какое-то неприятное ощущение.

Зуров неровными шагами заходил по комнате.

— Вы пригласили его сюда, чтобы оскорбить меня? — спросил он, неожиданно останавливаясь перед женой.

Она взглянула ему прямо в лицо.

— Нет. В этом стихотворении не было бы никакого оскорбление, если б совесть ваша не заставила вас отыскивать его.

На следующий день муж потребовал, чтобы Верэ ехала с ним кататься. Она отказалась. Он пришел в бешенство; упреки градом посыпались на ее гордую голову.

— Что вы такое были? — кричал он, не помня себя. — Разве и не купил вас? Чем вы лучше этой женщины, носящей мои соболя? Разве только тем, что я за вас заплатил дороже. Неужели вы никогда не подумаете об этом?

— День и ночь думала, с тех пор, как стала вашей женой. Но вы знаете очень хорошо, что я вышла не ради вашего состояние, вашего положение, вообще не из эгоистических целей.

— Нет? так из-за чего же?

— Чтобы спасти мою мать — вам это известно.

— Чего она вам наговорила? — пробормотал он, изменяясь в лице, и выпуская ее руки, которые крепко сжимал в своих.

— Она мне сказала, что она у вас в долгу, что не в состоянии заплатить вам, что у вас есть ее письма в кому-то, что она в вашей власти, что вы грозили ей, в случае если я не… но вы все это знаете лучше меня. Мне казалось, что мой долг — пожертвовать собою, теперь я бы этого не сделала, но тогда я была ребенок, и она умоляла меня именем отца….

Она остановилась, заслышав страшный смех мужа.

— Вот лгунья-то? — бормотал он. — Какова миленькая, пустоголовая, на вид безвредная лэди Долли!

— Разве это неправда? — спросила Верэ.

— Что такое — неправда?

— Что она была в вашей власти.

Он избегал встретиться с нею глазами.

— Да, нет… У нее было много моих денег, но не в том дело; она — она заплатила мне! Не было никакого основание пугать и принуждать вас.

— Значит, мать обманула меня.

— Да, обманула, — коротко ответил он.

Его темные брови нахмурились. Лицо горело.

— Теперь не в чему толковать об этом, — поздно. Мне очень жаль, вас ввели в обман. Вчерашний проклятый певец прав; вы — золотой кубок, а я предпочитаю ему свиное корыто.

Он молча поклонился ей и отправился в Монте-Карло, где лэди Долли имела обыкновение проводить целые утра за игрой в рулетку. Там он отыскал ее и категорически попросил более его порога не переступать, так как он не желал видеть ее под одной кровлей с женою.

Лэди Долли сначала испугалась, но тотчас оправилась и его же осыпала упреками.

Она, как и все женщины ее закала, жила в атмосфере, пропитанной софизмами, никогда не размышляла и вообще не допускала, чтобы она могла поступить дурно. Лэди Долли была современная женщина и, как таковая, слабый и испорченный продукт современной цивилизации. Бесполезная как мотылек, изменяющая любовникам и друзьям, просто по неспособности уразуметь, что значит говорить правду; заботящаяся лишь о своем личном комфорте, утомленная жизнью и боящаяся смерти, верующая поочередно то в духовника, то в доктора, но вовсе не верующая в добродетель; засыпающая при помощи усыпительных средств, бодрствующая при помощи крепких напитков и сырой говядины; утомленная в двадцать лет и совершенно истощенная в тридцать — такова современная женщина, подле которой трагические фигуры преступниц древнего мира — Медеи, Клитемнестры, Федры, — представляются нам чуть не чистыми и благородными.

X

Тотчас по возвращении на зиму в Париж, Зуров поспешил навестить герцогиню де-Сонназ.

При появлении его она расхохоталась; он поглядел на нее, насупя брови.

— Неужели вы хоть одну минуту думали, что история ваша неизвестна всему Парижу? Как могли вы дозволить ему… и в присутствии сотни слушателей вдобавок, — закричала она, — ведь только благодаря мне, обо всем этом не было напечатано в «Фигаро». Теперь мы все жаждем видеть первые признаки вашего обращение на путь истины. С чего вы намерены начать: будете ли ездить в церковь, станете ли катать леди Долли вокруг озера? дадите ли клятву никогда не переступать порога кофейни?

— Вам угодно шутить, — с заметным неудовольствием сквозь зубы процедил Зуров. Тем не менее, когда он вышел из дома своей приятельницы, полусозревшее в душе его намерение: отныне стать менее недостойным жены, чем он был до сих пор, — испарилось окончательное он был раздражен, уязвлен, взбешен.

Вообще он был странный человек; характер его не был лишен энергии, и нем еще сохранилась, несмотря на его образ жизни и на его скверные привычки, некоторая доля добропорядочности, заставлявшая его воздавать мысленно должную дань уважение мужеству и самоотвержению жены.

Бывали минуты, когда ему сильно хотелось сказать ей: простите меня, молитесь за меня, — но гордость мешала. Он боялся быть смешным, боялся, как бы не сказали, что Коррез исправил его при помощи одного романса, и, во избежание этих несчастий, выставлял свои пороки на показ всему свету.

Медленно, тоскливо тянулся сезон для Верэ, она по-прежнему бывала везде: на скачках в Шантильи, в Булонском лесу, на посольских балах, но жизнь более чем когда либо представлялась ей чем-то лихорадочным, безумным… Неизвестно, кто первый произнес имя княгини Зуровой рядом с именем Koppeза. Этого никто бы решит не мог; одно достоверно: в обществе уже носился на их счет какой-то зловещий шепот, слышалась намёки, на многих лицах мелькали улыбки.

У нее было много врагов; ее ненавидели за красоту, за грацию, за глубокий взгляд ее вдумчивых очей, перед которым, казалось, обнажались все скверненькие побуждение тех, на ком останавливался этот взгляд.

Ее окружали невидимые враги, самого существование которых она не подозревала, что делало их еще опаснее. Ни одна из ненавидевших ее женщин не воображала, чтобы под снегом скрывалась земля, чтобы в чашечке дикой розы притаились червяки, но если это так — какое ликование!

Идеальная радость ангелов при виде одного грешника кающегося, конечно, в тысячу раз слабее реальнейшей радости грешников, созерцающих падение чистого дотоле существа.

Верэ, между тем, ничего не зная, шла своей дорогой, как всегда — гордая и спокойная.

В сущности говоря, особенного еще не произошло ничего; так себе, просто в обществе болтали.

Зуров об этих толках ничего не знал; когда ему случалось бывать в свете с женою, он по-прежнему следил за ней мрачным, изумленным взглядом, в котором сквозила нежность. Он корчит роль влюбленного мужа, с досадой думала в такие минуты Жанна де-Сонназ.

Однажды она позволяла себе, в его присутствии, за чашкой кофе, несколько полупрозрачных намеков и, когда заметила его раздражение, уже, не обинуясь, начала раскрывать ему глаза.

— Надо быть слепым, — говорила она, — чтобы не заметить, что между Верой и этим певуном-проповедником что-то есть. Вы бы могли догадаться, когда он отказался приехать к вам в Россию: где это видано, чтобы певец безо всякой причины пренебрег кучей денег? Кроме того, он был в Ишле, я вам тогда не говорила, надобности не было, — но он дал ей дивную серенаду, лазил невесть на какую высоту ей за цветами; уехал как-то странно, — вдруг.

— Он не более как комедиант, — грубо перебил ее Зуров, — неужели вы думаете, что она в состоянии снизойти…

— О, нет, нет, жена ваша — жемчужина, это все знают. Тем не менее, такие-то жемчужины и способны хранить чувство в сердце, подобно тому, как хранят мощи в серебряном ковчежце.

Зуров слушал ее в мрачном молчании; ревность понемногу разгоралась в его душе, хотя он, покамест, ничему не верил.

— Воображение увлекло вас слишком далеко, — коротко заметил он. — Когда я женился на Вере, ей было шестнадцать лет; у англичанок в эти годы не бывает сердечных историй, только во Франции Купидон умеет прятаться между лексиконами и молитвенниками.

Жанна де-Сонназ рассердилась в свою очередь. Бывши еще в монастыре, лет шестнадцати от роду она чуть было не учинила великого скандала с молодым офицером егерского полка, и его, по желанию ее семьи, выпроводили в Африку. Она не воображала, чтобы слух об этой старой, глупой истории дошел до ушей Сергея Зурова.

— Я не думала вовсе о Купидоне, — небрежно заметила она. — Но я очень хорошо помню, что была какая-то романическая история между Коррезом и вашей женой, когда она была совсем, совсем молоденькой девушкой, чуть ли он не спас ей жизнь; одно верно: она до сих пор смотрит на него, как на своего ангела-хранителя. Известно ли вам, что, благодаря его вмешательству, Noisette возвратилась в Париж в день вашего базара?

— Дерзость проклятая; вы уверены в том, что говорите?

— Неужели вы не знали? о, как глупы мужчины: я тотчас догадалась!

— Я и теперь не верю, — упрямо повторял он.

— Тем лучше, — сухо заметила его приятельница.

— Я всегда замечала, — продолжала она после небольшой паузы, — что циники и скептики неспособны видеть истину, которая бьет всякому в глаза. Заметьте, что я ничего дурного о жене вашей сказать не хочу: она просто восторженного характера, смотрит на жизнь как на поэму, на трагедию, но она женщина религиозная, верит в грех, точно так же, как бретонские крестьяне верят в духов и святых: худого она никогда ничего не сделает. Что вы смотрите так сердито? Радуйтесь, что жена ваша поклоняется мощам, а не дарит свою благосклонность дюжине молодых драгунов. Конечно, вы могли бы их прострелить, но это всегда так смешно; вообще мужьям трудно не быть смешными. Воображаю, какое у вас было лицо, когда Коррез пел свою песню: до смертного моего часа буду жалеть, что меня там не было.