— Анджела? — прозвучал голос ее матери в саду. Она обернулась, чувствуя себя преступницей, пойманной на месте. — Становится поздно, — продолжила мать, — иди домой, пока не стемнело совсем.

— Иду! — выкрикнула Анджела. — Я только… покормлю уток, — добавила она и подавила нервный смешок. Утки? Раньше она не проявляла ни малейшего интереса к их хозяйству. Утки были просто частью пейзажа, необходимым элементом сельской обстановки, которая, по мнению ее отца, должна быть у каждого человека, занимающего положение. Анджела вздохнула. В этом-то все дело, это и есть самая серьезная проблема в ее жизни, в их жизни. Ее родители. Они считали, что должны делать то-то и то-то, даже если им этого не хочется. Ее мама, в чем Анджела была совершенно уверена, просто ненавидела деревню и их огромный, стоящий на ветру дом. Она терпеть не могла бродить вокруг в высоких резиновых сапогах с красиво уложенной прической, спрятанной под шарфом. Ей ничего не хотелось больше, чем просто оставаться в Лондоне на каждый уик-энд на их вилле в Кенсингтоне с друзьями — партнерами по бриджу, сплетничая и попивая чай с несколькими каплями джина. Анджела знала все об этих долгих вечерах. Она ненавидела их так же сильно, как и утомительные скучные вечера, проведенные у камина в гостиной деревенского Хэддон-холла.

— Добрый вечер! — неожиданно ворвался в ее размышления мужской голос. От неожиданности она словно потеряла дар речи. Это был он! Макс! Шофер Сэйнсбери. Он стоял по другую сторону ограды.

— О господи, вы напугали меня! — задыхаясь, проговорила девушка, стараясь рассмотреть его лицо в сгущающихся сумерках.

— Простите. Я слышал, вы сказали, что собираетесь накормить уток. — Он вышел из-за ограды и приблизился к Анджеле.

— Да-да. Они здесь внизу возле пруда. Я собиралась… я уже шла к ним.

— И чем же вы собираетесь их кормить? — спросил Макс, глядя на ее пустые руки и улыбаясь. Она покраснела.

— Ох, у меня… у меня есть немного корок и сухарей. Должно быть, я оставила их где-то там. На кухне, — торопливо заговорила Анджела. — Да. Конечно.

Казалось, что он смеется над ней. Она опустила глаза и покраснела еще больше. Макс так смотрел на нее, что ей трудно было выдержать его взгляд. Никто прежде не смотрел на нее так. Пристально и с интересом. Или ей так только казалось? Девушка привыкла к сдержанности своего отца, его манере разговаривать с женой и дочерьми так, как будто бы они были единым целым, его тремя женщинами в одном лице.

— Пойдемте, я провожу вас. Может быть, мы найдем какой-нибудь корм для уток по дороге.

Анджела кивнула. Ей нравилось, как он говорит. Его голос был уверенным, гладким, спокойным, не таким, как у их прислуги в Хэддон-холле. На самом деле трудно поверить, что Макс принадлежал к числу тех, кого ее мама называла «помощниками». Девушка никогда прежде не встречала таких людей, как он. В нем было нечто удивительное, живое и сильное, он выглядел и вел себя так, как будто бы ему совершенно безразлично, что могут думать по этому поводу остальные. Ей это очень нравилось. Макс был именно таким, каким должен быть настоящий мужчина. Она осторожно приобняла услужливо подставленный ей сгиб локтя и вся затрепетала. Потом взглянула прямо в его лицо и улыбнулась. Макс. Больше всего на свете ей хотелось быть рядом с ним.

3

Мадлен Сабо наблюдала за тем, как две девочки-подростки медленно идут вверх по дороге, постоянно останавливаясь, разглядывая что-то в витринах дорогих магазинов. Она следила за ними издали, стараясь не приближаться, ремешки ее школьного ранца волочились по земле у нее за спиной. Ей тоже хотелось иметь такую подружку, с которой она могла бы вместе идти домой из школы, останавливаясь по пути то там, то тут, восхищаясь выставленными в витринах нарядами или туфлями. Она взглянула вниз на собственные туфли — отвратительные, мерзкие туфли, которые кто-то отдал ее матери для Мадлен, — и скривилась. Они были слишком велики для нее, и ее ноги болтались в них. Она подняла голову. Парочка исчезла в одном из магазинов. Мадлен остановилась и посмотрела на часы. Было почти пять часов дня. Мама ждет ее дома с минуты на минуту. Она должна помочь ей приготовить ужин. Мадлен следовало идти совсем в другую сторону, а не следить за двумя подружками из Рэдклиффа — частной школы на углу. Кошки с обрыва — так обзывали мальчишки из школы Мадлен учениц, высовываясь с верхней площадки автобуса номер пятнадцать. Девочки в ответ лишь встряхивали блестящими волосами и еще выше задирали носы перед этими невоспитанными грубыми мальчишками из Короля Георга — громоздкой и отвратительной государственной школы, в которую ходила Мадлен, вернее, вынуждена была ходить.

Она не последовала за двумя девочками, а развернулась и направилась в противоположную сторону, как будто бы ей просто надо было сначала пройти в эту сторону по каким-то делам. Ей очень нравились эти девочки — одна высокая, очень яркая, с густыми вьющимися каштановыми волосами и голубыми глазами и другая — поменьше, рыжеволосая, с длинными прямыми волосами и веснушками по всему лицу. Ей было интересно, как их зовут. Ей нравилась их форма — бордовые юбки, белые блузки и темно-зеленые жакеты зимой, а летом — светло-зеленые рубашки с короткими рукавами. Мадлен мечтала носить подходящую форму, а не просто «светлый верх — темный низ» — правило, к которому никто не прислушивался. Это позволило бы ей избавиться от раздумий о том, что из очень скромного гардероба надеть утром. «Но почему же выбор такой скромный?» — зло вопрошала она себя каждое утро. Потому что она становилась толще. Потому что слишком много ела. Потому что ненавидела свою школу и тех, кто в ней учится. Ей была противна сама мысль о том, что она — одна из многих ничем не примечательных девочек-иностранок. Девочка с неистребимым акцентом, с которым ей никак не удавалось справиться, несмотря на все прилагаемые усилия. Девочка в смешной одежде и с родителями, которые не говорят по-английски. Она обернулась в последний раз и заметила, что две девочки вышли из магазина, в руках у каждой было по пакету. Значит, у них есть деньги, чтобы покупать вещи, с тоской подумала Мадлен. Это была еще одна причина, из-за которой она ненавидела свою жизнь. У ее родителей не было денег. Не то чтобы совсем не было. Достаточно на самые неотложные нужды. Денег хватало на дом, еду и одежду для всех троих — Имре — ее отца, Майи — ее матери и для нее — Мадлен. Мадлен старалась тщательно скрывать от родителей, насколько сильно она ненавидит всю эту поношенную одежду, которую клиенты ее матери, дома которых она убирала, время от времени отдавали ей. Особенно те женщины, которые видели дочь своей уборщицы и восторгались исключительно хорошенькой полной девочкой с длинными темно-русыми волосами и темными карими глазами, пушистыми ресницами и высокими славянскими скулами. Мадлен перестала сопровождать свою мать на работу и помогать ей, после того как одна из хозяек заметила, что девочка слишком выросла. Сколько ей лет, ты говорила, Майя? Четырнадцать? А на вид можно дать все восемнадцать: у нее такая полная грудь и томные глаза. Мадлен отвернулась тогда, потому что лицо ее вспыхнуло от гнева и смущения. Она не виновата в том, что ее грудь неожиданно увеличилась в размерах. Она нисколько не виновата в этом, и даже наоборот. Ей все время приходилось прикрывать грудь руками и желать, чтобы мужчины на автобусной остановке или у прилавка в магазине перестали пялиться на нее. Она ненавидела их. На самом деле в ее жизни и окружении было совсем немного вещей, которые Мадлен любила. Книги. Она любила книги. Книги были ее возможностью укрыться от жизни, сбежать из нее. Она читала все, что попадалось ей под руку на венгерском или на английском языках. Она читала все, что ее родители взяли с собой, когда сбежали на Запад, и все, что смогла найти в домах их венгерских друзей в Лондоне, но этого было мало. Она жадно глотала книги из школьной библиотеки и городской библиотеки, которая располагалась выше по дороге. Ее мама совсем было отчаялась удовлетворить растущие читательские аппетиты дочери, к счастью, одна из ее клиенток — пожилая английская дама, у которой весь дом был набит книгами, разрешила Мадлен «брать все, что ей нравится». В доме миссис Джемисон было достаточно книг, чтобы занять Мадлен на ближайшие три года, с восторгом сообщила Майя своему мужу вечером в тот же день. Они оба вздохнули с облегчением. Бесконечным источником боли и стыда для них оказалось то, что часто они были не в состоянии воспользоваться возможностями, предоставленными Западом, и дать собственному ребенку те преимущества, которых у них якобы не было до эмиграции.

Майя Сабо, прежде детская писательница, ныне уборщица, не была в этом уверена. Иногда, когда ей хватало сил и времени задуматься, жизнь ее семьи в Будапеште казалась ей намного лучше той, которую они вели теперь. Но она редко позволяла себе думать подобным образом, иначе она бы просто сошла с ума.

4

Десятилетняя Паола Росси так сильно хлопнула дверью, что стекла в окнах задрожали. Она сбежала вниз в коридор, выложенный мрамором, а затем в свою комнату. Ворвавшись в дверь, бросилась ничком на кровать, ухватилась руками за шелковое покрывало и сильно сжала его в кулаках. Она была в бешенстве. Ее сводная сестра приезжает, чтобы пожить здесь с ними шесть недель — целую вечность! И из-за этого девочке запретили ехать на Сардинию с лучшей подругой Даниэлой и ее семьей. Это не может быть правдой! Она уткнулась лицом в мягкую белую наволочку и расплакалась. Раздался тихий стук в дверь — ее мать.

— Паола, дорогая, — начала Франческа.

— Уходи, — выкрикнула Паола сдавленным голосом. На минуту воцарилась тишина. Она перевернулась на живот, прижимая подушку к себе, и стала думать о том, как несчастна ее жизнь. Она ненавидела Амбер, просто ненавидела ее. Амбер была на четыре года старше ее. Макс всегда твердил, что она умнее Паолы. Вдобавок ко всему Амбер была его «настоящей» дочерью, потому что ее мать действительно замужем за Максом. Франческа, как это знали все вокруг, была любовницей Макса, а не его женой, что казалось важным и очень существенным отличием, это понимала даже Паола своим детским умишком. Правда заключалась в том, что Паола не могла вынести самой мысли о том, чтобы делить Макса с кем бы то ни было. Она обожала своего отца, полностью и безусловно. Для нее в целом мире не существовало никого столь же красивого, сильного, богатого, живого, чудесного, как ее отец. Мать иногда пыталась осторожно намекнуть дочери, что у Макса тоже есть определенные недостатки. Но обожание Паолы было совершенно непоколебимо. Единственная неправильность в Максе, о которой она заявила своей несколько встревоженной матери, — существование другой семьи. Анджела, Амбер и Киеран. Если бы их не было, то Макс оказался бы самим совершенством. Без них, как часто заявляла Паола, ее жизнь была бы прекрасной. Она могла бы быть центром отцовской вселенной, а не только ребенком на выходные дни. Франческа ничего не говорила в ответ, но втайне очень переживала.