Руки колдун держал перед собой — железные грубые браслеты сковали запястья, от них вниз тянулась короткая цепь, соединяющаяся с ножными кандалами. Длина цепи не позволяла ему разогнуться в должной мере, отчего пленник был вынужден унизительно сутулиться.


Но это была только видимость — увидев восседающего за столом епископа, узник гневно сверкнул глазами и замешкался, разглядев наконец его лицо. Секунда промедления стоила колдуну грубого тычка в спину, но тот почти не заметил этого, всецело поглощённый личностью епископа.


Старший вздохнул и дал знак монаху записывать эту беседу в протокол.


— Назовите себя, — потребовал он. Узник прищурился, его прозрачно-голубые глаза всё ещё полыхали негодованием, но он в показном смирении опустил голову.


— Идальго Карлос Ривейра де Лавера, — представился он, громыхнув цепями и переминаясь с ноги на ногу.


— Откуда вы прибыли в Севилью, идальго? – поинтересовался епископ, сложив ладони вместе и уперев их в подбородок.


— Я возвратился с Иберийского полуострова после успешного взятия нашими войсками Гранады*. Воевал за их королевских величеств, отвоевывая земли у мусульман.


— Вы знаете, в чем вас обвиняют, де Лавера? – строго спросил Старший.


— В колдовстве. Но ЭТО – не колдовство! Я все могу объяснить! – запальчиво воскликнул узник. Кандальная цепь протестующе громыхнула по каменному полу.


— Молчать! – прикрикнул на него епископ, стукнув ладонью по столу. — С нас достаточно этих бесовских речей! Вы должны покаяться и пройти очищение огнем, тогда, избавившись от заблуждений, ваша душа непременно попадет на небо.


— Костер? За что? Я — истый христианин, сражался и проливал кровь под королевскими знаменами во славу церкви, изгоняя иноверцев с земель, что теперь принадлежат Испании, — горячо запротестовал пленник. — Так за что же меня ждёт такая участь?


— У вашей семьи есть имущество? – вкрадчиво поинтересовался Его Преосвященство, кидая быстрый взгляд на монаха, что усердно скрипел пером поодаль. Лысоватый монах спешил записать их разговор, не замечая ничего кроме своей работы.


— Я был младшим сыном, вся моя семья умерла во время эпидемии холеры, что свирепствовала в наших краях. Продав поместье, я отправился в путь, предлагая свою шпагу тем, кто может за нее заплатить.


— Может, у вашей семьи было еще какое-то имущество, кроме поместья? – епископ едва заметно кивнул на монаха, так, чтобы это не укрылось от цепкого взгляда арестанта. Светлые глаза торжествующе блеснули сквозь спутанные кудри, падающие на лицо.


— Да, пожалуй, я кое-что припоминаю. Отец говорил о ценностях, которые оставил на сохранение одному почтенному дону здесь, в Севилье, — согласился молодой человек, — однако... Я скажу вам имя этого человека, если мы останемся наедине.


Арестант гордо поднял голову, окинув замешкавшегося монаха и замершую стражу презрительным взглядом. Весь вид узника говорил о том, что тот ни скажет больше ни слова.


— Оставьте нас, — махнув рукой монаху и стражникам, епископ дождался, пока последний из невольных слушателей выйдет из камеры, оставив их одних. Массивная дверь камеры со скрипом затворилась, и только тогда епископ встал из-за стола, медленно приближаясь к узнику.


— Значит, колдун? — тихим и не предвещающим ничего хорошего голосом поинтересовался Старший, заложив руки за спину. — Вижу, жизнь и время ничему тебя не учат, а ты всё никак не возмёшь в толк, почему длинный язык нужно держать за зубами.


— Ты же прекрасно знаешь, брат, — тихо ответил Младший, — что это совсем не колдовство. Разве я повинен в том, что моя голова работает именно так, что я могу видеть то, чего не замечают другие?


— Это ты уже доказал на суде, — мрачно ответил епископ. Тонких губ едва коснулась саркастичная улыбка, больше похожая на оскал.


— Сейчас же послушай меня внимательно, — подходя совсем близко, зашептал Старший. Тонкие холёные пальцы коснулись запястья брата, где из-под железного кандального обруча можно было увидеть тонкую, заметно покрасневшую кожу, и скользнули к ладони, пожимая её.


— Я расскажу, что тебя ожидает дальше: тебя будут пытать. Конечно, вреда это не принесет, раны заживут в кратчайшие сроки, а вот тогда тебя окончательно признают колдуном. После этого — отправят на костер.


Младший заметно побледнел и стиснул его руку.


— Тебя же никогда не сжигали, верно? Ты уверен, что твое тело сможет восстановиться после такого?


Старший отпустил руку узника и отвернулся к двери, прислушиваясь к звукам, доносящимся из коридора каземата. Где-то далеко, в глубине переплетений мрачных коридоров, грянул вопль боли — палачи возобновили пытки.


— Отпусти меня, — умоляюще попросил брат; его голос, некогда звучный и властный, превратился в сорванный молитвенный шёпот.


— Даже я не смогу этого сделать, — признался Старший, чей голос от волнения тоже дрожал. — Могу указать тебе путь к спасению — сегодня ты повесишься в камере.


Дернувшись, Младший с ужасом посмотрел на своего брата.


— Именно так, ты не ослушался. Порви свою рубаху на полоски, сплети веревку и сделай это, пока тебя не потащили в пыточную. После смерти твое тело зашьют в ткань и, как самоубийцу, похоронят за оградою кладбища. Я приду туда ночью и выкопаю твое тело, но до тех пор, — епископ сжал плечо брата так сильно, что тот едва не вскрикнул от боли, — до тех пор, ты не будешь подавать никаких признаков жизни.


— Даже если ты очнешься, даже если станешь задыхаться без воздуха, умирая и снова оживая, даже тогда, ты будешь ждать, пока я тебя не найду и не откопаю. Ты понял? – тряхнув за плечи брата, мужчина посмотрел в его глаза.


Младший торопливо закивал, соглашаясь с услышанным.

— Ну всё, мой мальчик, — непривычно мягко сказал Старший и, не удержавшись, погладил жёсткие и слипшиеся кудри младшего брата. — Теперь твоё спасение зависит только от тебя.


Далее следовала рутинная работа — позвать монаха, приказать стражникам отвести арестованного обратно в темницу, а протокол допроса закончить словами о том, что преступник покаялся и признал себя виновным. Оставалось только проверить ранее упомянутое узником имущество, что осталось на сохранении у друга семьи, и дело можно было считать закрытым.


План претворился в жизнь быстро, не вызвав ни у кого подозрений, как и задумывалось. Тело колдуна, которого после обедни того же дня обнаружили болтавшимся в петле, привязанной к решетчатому окну, зашили в погребальный саван и погрузили в телегу.


Снующие по своим делам горожане и не обращали внимания, что человек, чьё лицо было скрыто капюшоном, пристально смотрел вслед повозке до тех пор, пока она не скрылась из виду.


***


В этот раз ожидание для Старшего оказалось ещё более изощрённой пыткой. До наступления ночи он метался по покоям в нетерпении, истязаемый мыслями, что его единственный брат сейчас лежит в земле, возможно, уже в предсмертной агонии — удушливая тяжесть, не дающая сделать вдох, угасающее сознание и так раз за разом, до бесконечности...


Погруженный в собственные мысли, епископ даже не видел, с какой тревогой за ним наблюдал Джованни — юноша появлялся в его покоях то под предлогом зажечь свечи,

то в попытке предложить на ужин рагу из ягнёнка или хотя бы вина, чтобы успокоиться. Но все визиты Джованни заканчивались одинаково — господин нетерпеливым жестом отсылал его снова и снова, предпочитая коротать время в одиночестве.


Наконец, когда на город медленно опустились долгожданные сумерки, Старший позвал слугу, чтобы тот помог ему переодеться в светский костюм.


— Вы куда-то идете, господин? — застегивая на нем камзол, поинтересовался Джованни, не поднимая глаз от ряда блестящих пуговиц.


«Как некстати», — подумал Старший. Именно в тот момент, когда он скользнул рассеянным взглядом по лицу слуги, яркий румянец окрасил щёки Джованни, сделав его ещё привлекательнее. Быть может, если бы они находились не в строгой и чопорной Испании, он, пожалуй, решился бы проверить, каковы на вкус эти губы — раскрасневшиеся и влажные, закушенные от усердия, и насколько нежны смуглые щёки, покрытые светлым персиковым пушком.


— Сегодня мне нужно в город по очень важному и срочному делу, — накидывая на плечи тёмный плащ и пристегивая шпагу к поясу, сообщил господин.


— Мне пойти с вами? — умоляюще взглянул на него Джованни. — Я мог бы помочь!


— В твоей помощи нет нужды, — голосом, не принимавшим возражений, ответил ему епископ и, подумав, добавил к шпаге кинжал. Не оборачиваясь, он накинул капюшон и быстрым шагом вышел за двери, оставив растерянного слугу в покоях.


Спустившись во внутренний дворик дома, мужчина по пути заглянул в комнатку привратника — чтобы взять с собой лопату — завернул инструмент в мешок и вышел на улицу, сливаясь с людским потоком, который подобно реке меж каменных берегов мерно тёк сквозь открытые городские ворота. Так он покинул столицу.


Вскоре стемнело, и полная луна засеребрила тёмные ветви оливковых рощ и высокие кроны статных сосен.

Дойдя до кладбища, Старший двинулся вдоль ограды, высматривая свежую могилу — её не пришлось искать долго, яркий лунный свет хорошо освещал холмик свежей земли, под которым покоилось тело колдуна. Сбросив плащ и камзол, мужчина отстегнул шпагу от ремня и приступил к раскапыванию земли.