Вувувье ринулся было за ней, но его осадил грозный рык Черной спины. Он был страшен сейчас, сын Дарки, «глаза стаи»: его янтарные глаза горели, как жаркие угли, темные губы трепетали от напряжения, обнажив крупные кипенно-белые клыки. Шерсть на загривке волка поднялась, словно от порыва сильного ветра. Богач испуганно попятился, загородив рукавом лицо. Затем, опомнившись, подпрыгнул к Итекьеву, который стоял рядом с Ивигином, схватил старика за рукав, дернул на себя.

- Почему ты молчишь, Итекьев, сын трусливой собаки? Я дал тебе богатый выкуп за твою дочь. Она — моя. Моя! Она нарушила обычай. Прикажи ей вернуться. Прикажи! Иначе я потребую выкуп назад и заберу за прошлые долги всех твоих паршивых оленей, и тогда ты подохнешь с голоду вместе со своей старухой, — орал Вувувье.

- Духи не любят говорящих громко. От большого шума у них болят уши, и тогда они сердятся, — прервал его Котгиргин.

Вувувье выпустил рукав Итекьева, усмехнулся.

- Ты... ты плохой шаман, Котгиргин, — злобно сказал он. — Богатый человек всегда сможет задобрить духов богатыми подарками.

- У тебя дырявая голова, Вувувье, — с откровенной издевкой ответил шаман, — Разве помогли тебе твои богатые подарки, которые ты отнес на священное место в день приезда? Ты приехал, чтобы нарушить обычай, — и духи покарали тебя. Я говорю: если болезни снова поселятся в твоем теле, не зови больше шамана Котгиргина. Ты оскорбил меня, а шаманы обид не прощают.

Вувувье сжался. Не-ет, он не испугался его слов. Он был взбешен, он задыхался от злобы на этого старика, на всех. Набычась, словно олень-самец перед схваткой с соперником, Вувувье пошел на толпу. Люди испуганно расступались, боясь встретиться взглядами с его глазами, напоминавшими сейчас глаза рассвирепевшего волка...

Атувье разжал пальцы на рукоятке ножа, поднял руку.

- Я говорю: прощайте. — Он посмотрел на все еще бледную Тынаку. — Мы уйдем, чтобы не сердить духов, чтобы не нарушать обычай.

Люди невольно придвинулись к нему.

- Я ухожу, но в моей груди нет места злобе на вас, — продолжал Атувье. — Итекьев, — позвал он отца Тынаку. Тот чуть подступил к ним. — Итекьев, у меня сильные руки и крепкие ноги. Мои глаза могут теперь и ночью увидеть добычу, и потому твоя дочь не будет знать голода. И твои внуки. Это говорю я, сын Ивигина, задушивший вот этими руками, — он вытянул вперед свои огромные ладони, — вожака волчьей стаи. Прощай, Котгиргин, самый мудрый из шаманов страны чаучу, — уже тише сказал Атувье.

Мать Тынаку бросила дочери мешок из выделанной оленьей шкуры. (Тынаку заранее предупредила ее о своем уходе.) В мешке лежала теплая кухлянка, малахай, посуда, нитки из оленьих жил, две железные иглы и рыболовные крючки. Люди как будто ничего не заметили. Никто не сказал ей худого слова.

И еще долго жители стойбища Каиль видели, как по берегу Апуки, вверх по реке, шли трое: сын Ивигина, дочь Итекьева и волк Черная спина.

- Добрые духи, помогите отверженным, — прошептал Котгиргин. Он снова вспомнил далекий трагический день, вспомнил чаут Опрыятгыргина, упавший ему на плечи в тот самый миг, когда Апука хотела взять себе сына шамана...

ЭПИЛОГ

Так закончил свой рассказ старый чукча Авье. Над рекой занялась утренняя заря, встретившись с зарей вечерней. Лес сразу ожил: затрепетали на легком ветру листья, загомонили птицы.

Ожила и река — заиграла рыба, с отмелей стали срываться дремавшие чайки, резкими криками будившие тишину.

- Да, — только и сказал Виктор.

- Дедушка, откуда вам так хорошо все известно про жизнь Атувье в волчьей стае? — спросил я.

- Я устал, мильгитанин, — почти шепотом ответил старик.

- А как дальше-то было? — не утерпел Виктор.

Авье чуть приоткрыл набрякшие веки, и в щелочках его глаз промелькнуло что-то вроде интереса.

- Это уже другой рассказ, Я устал. — Старик снова смежил веки.

Мы долго сидели молча. И все-таки я не выдержал и снова спросил у старика, явно утомившегося после такого длинного рассказа:

- Простите, дедушка, но очень хотелось бы узнать — откуда вы так подробно знаете о жизни Атувье в стае? Уж больно на легенду похож ваш рассказ.

Старик снова приоткрыл набрякшие веки, долгим-долгим взглядом посмотрел на меня и ничего не ответил. Затем, с трудом привстав, все так же сильно согнувшись, он медленно побрел в дом, чуть ли не касаясь тяжелыми длинными руками земли.

Я посмотрел на его босые ноги, и меня вдруг осенило: этот старик принял другое имя!

- Атувье! Дедушка Атувье, постойте!

Старик словно споткнулся, замер и медленно, совсем как смертельно раненный медведь, развернулся к нам.

- Как звали вашу первую жену? Тынаку? — быстро спросил я, не давая ему опомниться.

- Тынаку, — машинально ответил старик и осекся.

Виктор хлопнул себя по коленям.

- Дед, так ты вовсе никакой не Авье!

- Да, я — Атувье! Это я был пленником волчьей стаи, — ответил старик. — Это я убил ее вожака. Теперь, при новой жизни, мне уже никого не надо обманывать.

...Осенью, когда с тополей падали в Вывенку последние желтые листья, Атувье ушел к «верхним людям».

[1]Чукотско-корякское приветствие, дословно — друг.

[2] Сапоги из камуса – шкуры, снятой с ног оленя.

[3] Медведь (корякск.)

[4] «Огненный человек». Так чукчи называли первых русских землепроходцев Чукотки и Камчатки, которые стреляли из кремневых ружей. Это название затем закрепилось за всеми остальными русскими.

[5] Камчатский суслик

[6] Полярная ночь

[7] Северное сияние

[8] Оленьи нарты.

[9] Худой (чукотск.)

[10] Чулки из оленьего меха, мехом вовнутрь.

[11] Штаны из оленьего меха.

[12] Палка с костяным наконечником.

[13] Ременная упряжь.

[14]Росомаха (чукотск.).

[15] Мифческий персонаж – волшебный ворон, создатель всего живого.

[16]Дьявол (чукотск.).

[17]Март.

[18] Сказочный персонаж, колдунья-проказница

[19]Родной дом, юрта, яранга, стойбище.

[20] Долбленная лодка из ствола тополя

[21] Прут-погоныч у чукчей.

[22] Палка-погоныч

[23] Деревянная маска - « идол, хранитель семейного очага.