В первый год ожидания Таллури узнала всё, что только можно было узнать, по крупицам собирая информацию: это был неведомый землянам портал, портал внеземного происхождения, устроенный в неопределяемо далеком веке неведомо кем. Предположительно – кем-то из звездных пришельцев. Их целью было обеспечить себе быстрый и надежный «переход» в иные галактики. Это был суперпортал, гиперпортал, невероятный для землян по всем данным. И невозможный к использованию. По какой причине этот артефакт был оставлен на Земле в рабочем состоянии, неизвестно. Вполне возможно, что и безо всяких причин, а может, неведомые его устроители надеялись пользоваться им и далее. Но он существовал и не давал покоя пытливым умам атлантов. Экспедиция за экспедицией, когорта за когортой отправлялись на его исследование. Втуне. Люди пропадали навсегда, при любых обстоятельствах, при использовании самой совершенной техники и самых, казалось бы, надежных средств защиты их кораблей.

Таллури давно это все узнала. Еще до того, как дала обет. Поэтому-то сердце сейчас и разболелось: да, боевая птица прилетела, так ведь ее и не было в портале с хозяином.

Она прошла в библиотеку, положила перо на каминную полку и забралась с ногами в кресло. Знобило. «Всё же лучше разжечь огонь, а то еще разболеюсь. А за хворостом в рощу потом еще схожу». Пришлось встать и заняться делом. Сердце ныло все больше – от той глухой тоски, что порой доводит людей до петли. Таллури поразмышляла немного и пошла на кухню заварить себе особый травяной отвар.

Травами снабжали ее всё те же друзья из лесного племени. Однажды они прислали мешочек горько пахнущей травы с приложенной запиской: «Очень осторожно. Для забвения. Мы понимаем».

Таллури повертела мешочек в руках, раздумывая, подходящий ли сейчас момент. Она уже использовала эту траву в особо горестные минуты. Действовала трава, как ни странно, всегда по-разному. Первый раз навалилась отупляющая дремота, лишившая ее чувств и способности к рассуждению. Второй раз подействовала тонизирующе, наполнив энергией и новой надеждой. В третий раз Таллури грезила наяву. Что ждет ее теперь? Стоит ли пить отвар?

Таллури послушала себя: озноб увеличился, побаливала голова, и дико колотилось сердце, не желавшее вмещать нового напоминания о глубокой ране. «Стоит! – решила она. – Немного выпью».

На этот раз отвар показался особенно горьким. Проглотив всё, Таллури едва успела дотащиться до кресла в библиотеке и рухнула в него, из последних сил натягивая на себя плед. Тут уже было не до разжигания огня – сон навалился мгновенно, сокрушительно и властно сминая все болевые ощущения и в теле, и в душе.

И сновидений не было. Поначалу не было. Затем, в самом центре сна, из густой его черноты забрезжил огонек, ри– суя вокруг себя золоченое пространство уюта. Огонек приплыл и принес с собой дивные воспоминания: знакомый стук шагов, скрип амуниции, запах торнахо и – голос!

«Детка моя, любимая моя детка! Я здесь, я с тобой!»

«Торис! Хоть во сне скажи, где ты? Как еще мне узнать о тебе?» – вскинулась она ему навстречу.

«Я здесь. Я с тобой. Дотронься до меня – я жив!»

«Какой славный сон!»

«Глупышка моя родная, иди ко мне!» – он склонился к ней, подхватил на руки, и так, вместе, они уселись обратно в кресло.

Даруемые травой забвения ощущения были почти реальны. Торис был тот же, совершенно тот же, что и в день их расставания: не изменилась короткая стрижка, не истерлись ремни униформы, не увяла белая душистая веточка в петлице. Эта ничуть не увядшая веточка особенно ясно давала понять – сон. Всё это сон. Ну и пусть! Пусть всего лишь видение, зато светлое, обнадеживающее. Хоть небольшая передышка.

«Торис, хоть здесь ты со мной!» – она обняла его за шею.

«С тобой. Отныне и навсегда – с тобой! Я свободен, детка. Я вернулся».

«Постой. Как это – вернулся?»

Она вдруг разволновалась во сне и стала пристально смотреть в его глаза – те ли? Он ли? Синие и бездонные, как море, его глаза светились покоем и радостью. Она вглядывалась с тревогой в его черты: вот сейчас пропадет, рассеется чудесное видение, навеянное странной травой из дикого леса, и она опять останется одна в пустой холодной комнате. Или?.. Неужели…

– Ты?! – ахнула она.

– Ну наконец-то, – рассмеялся он. – Я уж думаю – что это с моей малышкой? Не узнаёт в темноте? Или успела забыть?

Он склонился к ее губам, и, почувствовав их обжигающее касание, Таллури потеряла сознание. Он приводил ее в чувство новыми поцелуями – она опять отключалась. Тогда господин Нэчи стал тормошить ее и смеяться:

– Я жив! Жив! Не бойся же меня, детка, я не привидение!

Внезапно смех его оборвался, взгляд уперся, словно ударился, в ее шейный обод. Он протянул руку и осторожно коснулся его, словно удостоверяясь, не ошибся ли.

– Так вот, значит… – со стоном выдохнул он. – А я-то думал, что за чудо произошло с нами? Ты дала обет? Твоя жизнь – за мою?

– Да, любимый, да, – легко подтвердила она. – А как же иначе?

Он обнял ее и прижал к себе так, что казалось, их сердца поменяются местами.

– Когда же ты успела? – странно спросил он и тут же заторопился успокоить ее: – Ничего, ничего. Теперь всё позади, я жив, ты жива, а остальное я устрою, что – нибудь придумаю, найду решение. Не бойся!

– Я не боюсь, милый. Я давно уже разучилась бояться, очень давно.

– Давно? – вдруг насторожился он. – «Давно» – это сколько?

– Пять лет, – удивленно протянула она, с новой болезненной тревогой вглядываясь в его черты: не бредит ли она? Торис ли это? Отчего он не понимает, что случившемуся столько лет?

– Пять лет? – излом брови и вмиг потемневшие глаза выдавали изумление.

– Ну конечно пять. Я каждый день считала.

Его зрачки расширились, какой-то внутренний свет осенил озабоченные черты:

– Надвременной канал… – медленно, будто немного сомневаясь, проговорил он. – Я, конечно же, еще проверю. Но должен непременно, сегодня же, зарегистрироваться и пройти биосканирование в Храме Жизни. Хотя у меня есть практически твердая догадка – время для нас остановилось, а на всей Земле продолжало течь, и прошло, как ты говоришь…

– Пять лет, – подтвердила Таллури, готовая поскорее забыть, выкинуть из своей памяти эти кошмарные годы.

– Так вот, а для меня и моих людей оно замерло в точке входа в портал. Мы ровным счетом ничего не поняли: двигатель лайнера работал без помех, приборы не выдавали ни одной погрешности, только встали абсолютно все хронометры, и тут же, для нас – тут же, портал открылся в обратную сторону. Мы сочли, что просто ничего не получилось. Или что-то пошло не так, и канал «позволил» нам вернуться. Этого само по себе было достаточно для радости. Я распустил свою команду. И собрался идти с докладом в Сенат, решил лишь заглянуть домой ненадолго – порадовать тебя, что задание отменено и я жив. А тут… Это же чудо!

– Что это значит? Я не все поняла, – спросила Таллури, искренне не догадываясь, к чему он клонит и чему так рад в этой заморочке со временем.

– Это значит, детка, что ты стала на пять лет старше. Я – нет. И разница в годах, не позволявшая нам вступить в брак, стерта. Стерта Судьбой!

* * *

Сенату и жрецам Храма Жизни с их сканирующими кристаллами пришлось признать и засвидетельствовать тот факт, что две когорты Особого корпуса провели во вневременном коридоре пять лет без потери биологического возраста. Впрочем, кому были важны эти пять лет? Не солдатам же, «жрецам войны»! Кому еще, кроме господина Джатанга-Нэчи, командующего Особым корпусом, и Таллури нидЭнгиус, прожившей несколько лет по обету, они могли быть ТАК важны?

Праздник по поводу возвращения последней экспедиции из надвременного звездного портала был объявлен государственным. Торжества протекали несколько дней и были необыкновенно пышными. Заполненные толпами улицы и площади, украшенные цветами и знаменами здания музыканты, факельщики, танцоры и певцы – ни один закуток столицы Атлантиды не был оставлен без внимания празднующими. Ни один дом не остался в стороне.

Кроме одного.

Единственный дом, уединенный и безмолвный, был, казалось, изолирован от гудящего Города невидимой стеной. В нем жили сейчас два человека со светящимися улыбками, исполненными радостью глазами и печатью молчания на устах. Того проникновенного молчания, что позволяет общаться глубже и острее воспринимать все грани души друг друга. Им никто не был нужен и никто не мог помешать.

Через несколько дней к ним вернулась окончательно постаревшая, но еще полная сил Боэфа, готовая продолжать служить своему обожаемому господину и его невесте. И тут же (опять рыдая, но теперь – от счастья) принялась готовить дом к предстоящей свадьбе.

* * *

– Ты это окончательно решила? – глаза господина Нэчи наполнила тревога.

– Да, любимый. Мне действительно нужно повидаться с приемным отцом перед нашей свадьбой. И потом, я все же не перестаю беспокоиться о том, что…

– Молчи, – он прикрыл ее губы ладонью. – Я знаю, о чем ты. Твой страшный «ошейник» снят, но обет не отменен. Я помню.

– Не отменен, – вздохнула Таллури. – А вдруг Энгиус сможет пояснить нам, что делать?

Ей не хотелось думать и тем более говорить об этом с Торисом, но они оба помнили слова жреца из Храма Жертвы: «Обет не снят. Но если Единый окажет вам особое милосердие, ты, девочка, проживешь еще долго. Есть надежда. Будем уповать на это».

Когда жрец снимал обетный обод с ее шеи, Таллури вдруг пришло в голову: а ну как чудесное возвращение Ториса во – обще не связано с ее обещанием отдать за него жизнь? Ну, вдруг?! Лоб запылал от подобного предположения, она закрыла глаза и чуть не расплакалась от смешения чувств.

«А как узнать, – осторожно спросила она жреца, разжимавшего специальными клещами застежку обода, – как узнать, продолжает ли…» – она замялась смущенно.

«Продолжает ли обет свое действие? – проницательно закончил за нее жрец и почти равнодушно пожал плечами: – Никак. До самой… – он напрягся, с усилием раздвигая половинки обода, крякнул, наконец разомкнул их и закончил: —…до самой смерти».