— Почему же? — спросила Эльза.

— Если бы у нас был выбор, разве мы не предпочли бы Францию, Италию или Англию?!

— Ах, вот ты о чем! — воскликнула Эльза. — Ну, тогда я выбрала бы Францию. Я слышала, как весело в Париже.

— Наш посол говорил папе, что расточительность и возмутительные нравы Второй империи скомпрометировали ее перед всем миром.

— Теперь этому пришел конец! — заметила Теона. — Но, держу пари, французы все равно могут развлекаться в свое удовольствие. Определенно нам следовало бы родиться во Франции!


— Присядь, Зошина. Я хочу поговорить с тобой.

Девушка послушно опустилась на диван подле отца, и он долго разглядывал дочь. Так долго, что она уже стала терзаться вопросом, не нашел ли он какой-нибудь изъян в ее платье или в новой прическе.

Наконец эрцгерцог снова заговорил:

— У меня есть для тебя новость, Зошина, которая, возможно, удивит тебя. Но в твоем возрасте ты должна бы уже и ожидать этого.

— Какая же это новость, папа?

— Ты выходишь замуж!

Сначала Зошине показалось, будто она ослышалась.

Но затем ее глаза от удивления стали такими огромными, что казалось, они только и жили на ее миниатюрном личике. Эрцгерцог продолжил:

— К моему удовольствию, надо сказать, большому удовольствию, переговоры нашего посла, графа Ксаки, завершились весьма плодотворно. Я непременно вознагражу его надлежащим образом.

— Вы хотите сказать… вы хотите сказать, папа… что… что граф… договорился о моем… замужестве?

— По моему поручению, естественно, — подтвердил эрцгерцог. — Но, если честно, я должен признать, что первое предложение по поводу этого союза поступило от регента Дьера.

Зошина озадаченно смотрела на отца. Тогда он торжественно произнес:

— Ты, моя дорогая дочь, выходишь замуж за короля Георгия!

— Но… папа, я никогда не… видела его. Почему вдруг… ему пришло в голову… жениться на мне? — едва выдохнула потрясенная Зошина.

— Именно это я и намереваюсь объяснить тебе, поэтому изволь слушать внимательно.

— Я постараюсь… папа.

— Ты, несомненно, знаешь, — начал эрцгерцог, — что меня последнее время сильно волнует возрастающая мощь Германской империи.

— О да, папа, — пробормотала Зошина. Хотя отец никогда не обсуждал с ней никаких государственных дел, она помнила, как лет пять назад все во дворце только и говорили об этом. Тогда политика канцлера Пруссии, Отто фон Бисмарка, привела Европу к франко-прусской войне, и это, казалось, угрожало независимости Лютцельштайна.

Пруссия долго готовилась к войне, и Бисмарк сумел воспользоваться ситуацией так, чтобы формально агрессором выступила Франция.

В июле 1870 года она объявила войну Пруссии, Баварии и другим южно-немецким королевствам и княжествам, которые поддерживали Пруссию. Исход войны был предрешен. В январе следующего года, после 131-дневной осады голодающий Париж открыл ворота врагу.

Небольшие южные герцогства и королевства, не втянутые в эту войну (в том числе Лютцельштайн и Дьер), надеялись на то, что более крупная Бавария защитит их от посягательств Бисмарка.

Однако король Людвиг Баварский, всегда непредсказуемый, заболел и не нашел в себе сил сопротивляться давлению представителя Пруссии.

Все это сейчас вспомнилось Зошине, и она уже не удивилась, когда отец сказал:

— Сейчас особый исторический момент. Необходимо отстоять независимость Лютцельштайна и Дьера, чтобы сохранить баланс сил в Европе.

Он сделал многозначительную паузу и продолжил:

— С одной стороны — ослабленная Австрия, с другой — безвольная Бавария и Германия, с каждым днем набирающая силу, готовая и нас вовлечь в железные сети своей несуразной империи.

— Понимаю, папа, — пробормотала Зошина.

— Я вовсе не жду от тебя понимания в подобных вопросах! — с внезапным раздражением прервал дочь эрцгерцог. — От тебя требуется только слушать. Союз, скрепленный браком между королем Дьера и моей дочерью, развязал бы руки политикам обоих наших государств.

Зошине хотелось бы объяснить отцу, что она действительно прекрасно понимает сложившуюся обстановку, но она не решалась и только кивала.

— Ну, скажи же что-нибудь! Ты хоть улавливаешь смысл того, что я сказал? Боже мой, был бы у меня сын! Уж он разобрался бы в ситуации! — снова неожиданно рассердился герцог.

— Я понимаю, зачем нужен этот брак, папа, — проговорила наконец Зошина. — Но я спрашивала вас не об этом. Я спрашивала, действительно ли король… желает жениться именно на мне.

— Конечно, он желает жениться на тебе! — прогремел эрцгерцог. — Поскольку он мужчина и к тому же монарх!

— Мне все же кажется, папа, что нам с королем… следовало бы… встретиться, прежде чем принимать окончательное… решение, — осторожно и тихо заметила Зошина.

— Встретиться? Конечно, вы встретитесь! — резко оборвал ее эрцгерцог. — Именно это я и собирался сообщить. Если ты прекратишь прерывать меня, Зошина, я, может, наконец все же доберусь до сути дела.

— Простите… папа.

— Мы договорились, что ваша свадьба должна произойти чем скорее, тем лучше, и стать предупреждением Германии о том, что не следует ей вмешиваться в наши дела. И потому мы должны все обставить надлежащим образом. Я договорился о государственном визите твоей бабушки в Дьер. Она возьмет тебя с собой.

Зошина просияла.

— Я поеду с бабушкой в Дьер, папа? Как это замечательно!

— Жаль, я сам не могу туда поехать. Мы с твоей матерью предпочли бы поехать сами, но, как видишь, проклятая нога не позволяет мне этого, — сказал он, морщась от боли.

— Вам очень больно, папа? — живо откликнулась дочь. Эрцгерцог с трудом выносил боль и едва сдерживался, чтобы не выругаться при дочери.

— Я не желаю говорить о своей болезни. Речь не о ней. Ты будешь сопровождать бабушку в ходе государственного визита, в конце которого официально будет объявлено о твоей помолвке.

— Предположим… папа, мы с королем… не понравимся друг другу? Нам все равно придется… пожениться? — нерешительно спросила Зошина после короткого молчания.

Отец свирепо посмотрел на нее:

— Ничего глупее ты сказать не могла! Какое имеет значение, понравитесь вы друг другу или не понравитесь? Это же политический вопрос. Я тебе, кажется, все уже объяснил, если только ты вообще меня слушала!

— Я слушала вас, папа. Но все-таки… Политический это вопрос или нет, но замуж-то за короля предстоит выходить мне!

— И считай, что тебе крайне повезло! — взорвался эрцгерцог. — Бог ты мой, у меня четыре дочери, которых надо как-то сбыть с рук. Ты что, воображаешь, будто я в состоянии найти всем вам царственных особ в мужья?!

От этих слов у Зошины перехватило дыхание, и она решилась:

— А может… папа, стоит подумать об… Эльзе? Ей непременно… хочется… выйти замуж, а я была бы абсолютно… счастлива остаться здесь с… вами и с мамой.

Краска бросилась в лицо эрцгерцогу.

— Как ты смеешь спорить со мной! Как ты смеешь даже предполагать, что можешь ослушаться меня! Ты должна на коленях благодарить Бога за то, что у тебя есть отец, который заботится о тебе и даже обеспечивает тебе трон. Короли, между прочим, не валяются на каждом шагу!

Он буквально задыхался от гнева:

— Ты будешь делать все, как я сказал! Ты отправишься в Дьер с бабушкой и постараешься понравиться королю… Надеюсь, ты меня поняла?!

— Да, папа… Но…

— Никаких «но». Я не собираюсь слушать твои бредни. После всего, что я сделал для тебя, я обнаруживаю, что лелеял змею на своей груди! Ты неблагодарна и к тому же глупа до безобразия! — При этих словах голос герцога сорвался от крика, он поперхнулся, закашлялся и на некоторое время умолк. — В целом герцогстве не найти девчонки, которая не пришла бы в восторг от возможности стать женой короля. А ты еще выискиваешь отговорки и выражаешь недовольство! Боже! И кого же ты желаешь себе в мужья — архангела Гавриила?

Зошина, зная всю безнадежность попыток дальнейшего разговора, поскольку никакие слова на отца в такие минуты не действовали, поднялась с места.

— Простите… если я рассердила вас… папа, — еле слышно пробормотала она, — и спасибо вам за… вашу заботу обо мне…

Она присела в реверансе и покинула кабинет отца. Вслед ей неслось:

— Неблагодарная, глупая как пробка! И почему я должен страдать с такими детьми?

Зошина закрыла за собой дверь и пошла по коридору, радуясь, что может больше не слышать его ругательств.

— Мне следовало промолчать, — корила она себя, прекрасно понимая всю тщетность своих попыток подвергнуть малейшему сомнению план отца. Это всегда только раздражало его. Но на сей раз отец застал ее врасплох.

«Болезнь раздражает его, — думала девушка. — Ведь он не может сам отправиться с государственным визитом, а он с удовольствием поехал бы. Впрочем, мне-то с бабушкой будет несравненно веселее».

Герцогиню Софию, герцогиню-мать, все четыре внучки обожали и ею восхищались.

Ее традиционное венгерское обаяние очаровало за годы ее правления большую часть жителей Лютцельштайна.

Правда, при дворе существовала и группа придворных, которая находила королеву-мать легкомысленной, слишком независимой и чересчур открытой.

Ей давно перевалило за шестьдесят, а она все еще смеялась, казалось, чаще многих. В ее небольшом дворце в пяти милях от города жизнь всегда казалась Зошине наполненной радостью и весельем.

Девушка прошла через холл и направилась к лестнице. В этот момент из полумрака ей навстречу выступил граф Ксаки, посол в, Дьере.

Теперь это был уже пожилой человек, но Зошина знала его всю жизнь. Она поняла, что он, видимо, поджидал ее, желая поговорить, и направилась к нему, протягивая руку.

— Какое счастье встретить вас, ваше превосходительство! — воскликнула она. — Я и не знала, что вы возвратились домой.

— Я вернулся всего два дня назад, ваше королевское высочество, — ответил он, наклоняясь, чтобы поцеловать ей руку. — Полагаю, герцог уже сообщил вам новости, которые я передал ему?