Съежившись, Ронвен присела у огня. Элейн, стоя у окна, смотрела вдаль, поверх черных вод озера. Ронвен повернулась к ней:

– Прошу тебя, милая моя, закрой окно. Ну что ты там высмотришь? По крайней мере, тут будет не так холодно.

Лицо ее с одной стороны было еще опухшим из-за страшного синяка: три месяца назад кто-то из оруженосцев Роберта ударил ее деревянной дубиной. Когда их привезли сюда, она еще целый день не приходила в сознание.

Их, двух женщин, из телеги, запряженной волом, перенесли в легкую крытую повозку, запряженную лошадьми, а затем последние несколько миль пути их везли, взвалив, как поклажу, на могучие лошадиные спины. Когда лошади наконец остановились на берегу необозримого, заросшего прибрежной растительностью озера, пленниц бросили на дно лодки и, переправив на безлюдный остров, водворили в стоявший там замок.

Тело Элейн затекло и болело, и ее мучила мысль о том, что Ронвен погибла.

Перепуганную, избитую Элейн приволокли в спальню замка, и там Роберт досыта утолил свою бешеную ярость. Когда он покидал замок, восседая на корме лодки, той самой, что доставила в крепость женщин, его жена лежала распростертая на ложе, без чувств.

Гарнизон крепости состоял из трех стражников и такого же количества прислуги. Элейн и Ронвен позволили свободно гулять по острову. Да и куда они могли отсюда бежать? Переправиться на другой берег было не на чем. Припасы привозили в лодке раз в несколько недель, и, за исключением этого средства, пленницы были полностью отрезаны от внешнего мира. Постепенно, хоть и не скоро, Элейн выходила и вернула к жизни Ронвен, и сама потихоньку оправилась от ран. От Ронвен она научилась собирать на этом маленьком клочке земли, со всех сторон окруженном водой, целебные травы и готовить из них целительные снадобья, неизвестные ей прежде.

Но ее одиночество внезапно было нарушено появлением па острове загадочной незнакомки, которая часто следовала за Элейн, всегда держась в тени. Женщина была в черном платье с высоким стоячим кружевным воротником. Элейн заметила ее однажды, когда брела в сумерках вдоль крепостной стены.

– Ты? – Она потерла глаза. Это была та самая дама, которую она видела в Фозерингее, – привидение, неясный призрак, бродивший в сумраке по верхним галереям замка в далеком Нортгемптоншире. Но как такое могло быть? Женщины безмолвно смотрели друг на друга, и каждая из них скрывала свою горькую тайну. В глазах незнакомки Элейн прочла, что та узнала ее. Но в это время тени сгустились, мгла окутала землю, и незнакомка исчезла. Элейн чувствовала, как стучит и замирает сердце у нее в груди. Она шагнула вперед, всматриваясь в тьму.

– Где ты? – тихо позвала она. – И кто ты? Почему ты везде следуешь за мной?

Но она уже знала, что ответа не получит. Женщина была не из этого мира.


Элейн долго не знала, что она беременна.

– Королевское дитя? – Ронвен нежно ее поцеловала и погладила ее руку.

– Конечно, это ребенок от короля. Роберт не был со мной… – Она, содрогнувшись от отвращения, поправила себя: – Тогда он не был со мной месяцами.

Она стояла у окна, глядя поверх черных вод озера на виднеющиеся вдалеке невысокие холмы, которые отделяли ее от Александра.

– Видно, пророчеству суждено было сбыться, – чуть слышно прошептала Ронвен. – Кто знает, может, ребенок, что у тебя во чреве, когда-нибудь станет королем.

Когда Роберт вернулся, ее беременность уже была заметна. Снаружи над озером гуляли зимние бури, гнали по отмели высокие волны, которые, пенясь, бились о стены замка. Роберт скинул плащ в нижнем зале башни, находившемся под спальней, и повернулся к Элейн. Сначала его лицо приняло выражение напряженной задумчивости, – он что-то про себя вычислял, – затем оно исказилось холодным гневом; глаза его скользнули по ее фигуре.

– Это ребенок от твоего любовника, как я понимаю. Разумеется, не мой.

Элейн запахнула плотнее плащ, словно защищаясь от него. В зале было холодно, хотя очаг был разожжен.

– Это ребенок короля, – гордо вскинув голову, ответила она. – И на этот раз ты не посмеешь и пальцем прикоснуться ко мне.

– Да что ты? – Он говорил ласково, но это было притворство.

У Элейн перехватило дыхание. Ребенок сильно толкнулся внутри нее, и она невольно обхватила руками живот, будто хотела защитить свое дитя.

– Он знает, – в отчаянии проговорила она. – Он знает про ребенка, и если что случится…

– Ничего он не знает. – Роберт улыбался. – Он думает, ты в целости и сохранности в Фозерингее, куда тебя сопроводил твой дядя.

Роберт обвел глазами комнату. Ронвен притаилась в темном углу, а другие две служанки сидели, съежившись, у огня, не отрывая глаз от пары в центре полутемного зала. Здесь только не хватало той женщины, что являлась вслед за тенями, – но ни шороха, ни знака. Свечи не были зажжены, хотя было почти темно. За окном был февральский вечер, такой же серый и бесцветный, как свинцовые воды в озере.

– Веселенькое семейство! – внезапно взревел Роберт. – Я приехал взглянуть на свою супругу, и тут меня встречает сплошной мрак! Хочу вина! Несите мне вина! Еды и свечей! Силы небесные! Разве так встречают хозяина?

Никто не двинулся с места. Роберт помрачнел. Три шага – и он уже стоял над Ронвен. Схватив ее за руку, он рывком поднял ее на ноги и швырнул к двери.

– Ты меня слышала, женщина! Вина!

– Вина почти не осталось, Роберт, свечи на исходе, и дрова кончаются, – устало сказала Элейн. – Бури были такие сильные, что лодка не могла добраться до острова.

– Я же добрался! – Его глаза сверкали от гнева.

– Ты должен был привезти с собой запасы. – Элейн отошла от него и села на стул, на котором только что сидела Ронвен. – Мы не рады тебе, Роберт.

– Да уж я вижу, – ответил он. – Хочу вас порадовать – я здесь ненадолго. Совсем ненадолго.

Роберт не пробыл в замке и двух дней; за это время он ни разу не тронул ее, но зато прикончил последнюю флягу с вином, что хранилась в подвале. Наконец он позвал к себе Элейн. Она заметила, что он сильно пьян.

– Я возвращаюсь в Англию. – Он еле ворочал языком, глаза были мутные. – Оставайся здесь и пропадай. Хочу, чтобы ты сгнила здесь вместе со своим ублюдком. – Он, пошатнувшись, привалился к стене и так стоял, скрестив ноги. – Вас очень скоро забудут в этом глухом Лох-Ливене! – И он с особым, невыразимым удовольствием повторил: – Да, очень, очень скоро. – Он захихикал, подвизгивая. – Не удивлюсь, если и я забуду тебя навсегда.

– Я надеюсь, – холодным тоном отозвалась Элейн.

– Ты хочешь, чтобы тебя забыли?

– Хочу, чтобы ты забыл.

Он опять захихикал.

– И король, да? Ну да, и король тоже. Я заезжал к нему в Роксбург по пути сюда. Передал ему от тебя привет и сообщил, что ты в добром здравии и вполне счастлива. Ты ведь и вправду в добром здравии и счастлива, так ведь, моя любимая? – Он оттолкнулся от стены и икнул. – Вот только не могу себе представить, как ты можешь терпеть рядом эту женщину. – И он с мерзкой гримасой указал на Ронвен. – Я, пожалуй, окажу тебе последнюю милость – избавлю тебя от ее общества.

– В этом нет надобности, Роберт. – Голос Элейн звучал твердо, но внутри у нее все перевернулось от страха. Дитя, почувствовав это, слабо шевельнулось у нее под сердцем, и Элейн вся сжалась.

– Почему нет? Есть! – Он рванулся к Ронвен и схватил ее за руку. – Питер! – заорал он. – Питер! Забери отсюда эту рухлядь, выбросим ее в озеро, когда поплывем обратно!

– Нет! – закричала Элейн. – Вы не смеете! – Она вцепилась ему в руку, державшую Ронвен, но Роберт стряхнул ее.

– Посмеем, моя миленькая женушка. Забери ее. – Он толкнул Ронвен к слуге, который по его зову возник на пороге. – Запихни ее в мешок и отнеси в лодку.

– Нет! – Теперь обе женщины разрывались от крика. Ронвен отчаянно сопротивлялась, билась в руках молодого парня, который волок ее вон из зала, к лестнице. Элейн с плачем кинулась вслед за ними, но Роберт остановил ее и, отвесив оглушительную пощечину, заорал ей в лицо:

– Пусть она катится отсюда!

– Зачем ты это делаешь? Ради Бога, Роберт…

– Ради Бога! – передразнил он ее визгливо. – А ты подумай, моя милая, хорошенько подумай, что ты сделала со мной. Может, это будет для тебя заслуженным наказанием.

С этими словами он сбежал вниз по лестнице и был таков. Элейн попыталась его догнать, но у маленькой двери, что вела из нижней галереи замка во внутренний дворик, путь ей преградил старый крепостной страж.

– Пожалуйста, Эндрю…

– Увы, миледи, вы уже ничем ей не поможете. И никто ей не поможет.

Он рукой загородил проход. За его спиной она увидела опустевший дворик.

Лишь с темного берега до нее доносились жалобные крики зазимовавших, отбившихся от стаи гусей, и ветер разносил эхо их голосов над водами озера.

В тот вечер она велела разжечь очаг в своей комнате. Эндрю сложил высокую горку из поленьев и хвороста, хотя деревьев на острове почти не осталось. Возясь у огня, он тайком глянул на графиню. Она сидела в кресле, раскачиваясь вперед и назад, обхватив живот руками; слезы ее давно высохли, но на лице было столько печали, что даже его бесчувственное старое сердце дрогнуло. Ему и самому полюбилась леди Ронвен, хоть и бывала она порой остра на язычок. Но с ним она обращалась хорошо.

Когда огонь разгорелся, Эндрю решил потревожить графиню:

– Может, прислать сюда жену, чтобы она посидела с вами?

Его Дженет была такая – она не боялась открыто высказывать свое мнение о сэре Роберте и порой так расходилась, что ему приходилось останавливать ее затрещиной. Он боялся, что его слова услышит де Куинси или кто-нибудь из его людей. В конце концов, сэр Роберт платил им за то, что они прислуживают графине и охраняют ее на этом острове. Платил он щедро, Эндрю и не снились такие денежки.

Элейн безучастно помотала головой.

– Ну, я пойду, миледи.

Ему совсем не нравился ее вид, но что он мог поделать? Теперь Эндрю отвечал за дом, он тут был главный. Дом! Поклонившись, он направился к двери, презрительно ворча себе под нос. Всего-то их – он, да Дженет, да повариха Энни и трое парней, охранявших крепость.