И в то же время она не лишена расчетливости. Ей было хорошо известно, какой образ жизни вел ее отец – его дед, и она нашла в себе силы принять это. Ее муж не был ей верен, и с этим она тоже смирилась. Брат ее бабушки был великим королем, однако поговаривали, что свет не видел более распущенного мужчины.

Генрих пожал плечами. Его трудно обвинять в чем-то подобном, если все его предки были точно такими же. И все они стали настоящими мужчинами, а он пока еще только юноша. Ну а у его деда было столько внебрачных детей, что поговаривают, будто в каждой хижине Наварры живет член королевского дома. Так разве можно было ожидать, что его пятнадцатилетний внук будет сильно отличаться от таких своих пращуров?

Флоретта влюбленно посмотрела на него:

– Я могла бы сходить к колдунье в лес. Говорят, нежданные дети рождаются некрасивыми. Но, моя любовь, это же будет твой ребенок… ребенок будущего короля Наварры. – Она потеребила пуговицу его камзола. – Наверняка этому ребенку будет чем гордиться.

– Нет, – отрезал он. – Тебе не следует ходить к колдунье.

Довольная, Флоретта расслабилась, легла рядом с ним, думая о ребенке. Ее отец мог бы и простить ее: все же большая разница родить ребенка вне брака от принца или от какого-то слуги, что вполне могло произойти.

Флоретта подумала о простом домике, в котором провел первые месяцы своей жизни ее возлюбленный, с простой крестьянкой-кормилицей, Жанной Фуршад. Над дверью его висит табличка с надписью «Sauvegarde du Roy»,[1] которую прибили, когда принц был еще совсем маленьким. Табличка так и остается на прежнем месте во славу Фуршадов, которым очень хочется, чтобы никто из их соседей не забывал, что одна из членов их семьи кормила грудью будущего короля. Они так этим гордятся! И старая Жанна Фуршад все еще держится как королева.

– Это мое молоко сосал принц, – напоминает она тем, кто, по ее мнению, может это забыть. – Это я помогла принцу стать таким мужчиной.

И она, маленькая Флоретта, дочь садовника, тоже будет мужественно держаться и до рождения их ребенка, и после. Надо надеяться, у него будет такой же длинный нос, такой же выступающий подбородок, такие же густые волосы, – все поймут, кто его отец. А насколько больше чести родить сына будущего короля, чем просто кормить его грудью!

– Мой господин, мой господин! – Прозвучавший рядом голос прервал ее сладкие мечтания о будущем. Это был слуга Ла Гошери, которого послали за принцем. Он стоял у самой ограды сада и просто звал принца, чтобы дать ему знать о себе, но не подходить к нему в такой деликатной ситуации.

Генрих остался лежать на траве. Он знал, что это может быть весточка от его матери, и уже готовил оправдания: «А как мой дед? А как брат твоей матери? Я полюбил только одну женщину, а они любили сотни!»

И все-таки к матери он относился с благоговением. Она была единственным человеком, которому удавалось его утихомирить.

Слуга стоял у входа в сад, кланяясь принцу и игнорируя лежащую рядом с ним на траве Флоретту.

– Мой принц, королева приказывает вам явиться без промедления.

Генрих кивнул, с деланным равнодушием слегка зевнул, медленно поднялся и неторопливо направился из сада ко дворцу.


Жанна, королева Наваррская, подняла глаза на сына, когда он вошел в комнату. Ее строгий взгляд сразу определил его расслабленность после недавнего занятия любовью. Такой внешний вид мужчины был для нее не внове – ее собственный отец, ее муж и дядя, должно быть, больше кого-либо в королевстве были охочи до случайных связей. Но, с болью подумала она, не Антуан. Тот слабоват, и они уже долгое время живут порознь. Антуан – другой.

А теперь этот мальчик – ему нет еще и шестнадцати, а он уже связался с женщиной!

Нет, его слабаком назвать никак нельзя. Она вздрогнула, вспомнив лицо молодого Карла, нынешнего короля Франции, которое так легко искажалось яростью; ей нередко приходилось видеть его в припадках гнева, и она сомневалась, что он когда-нибудь достигнет зрелости. Его предшественник на троне, Франциск II, был слабым и умер, не дожив и до двадцати лет. И даже другой Генрих, который должен был наследовать французский трон, хотя и был более здоровым, чем его братья, все же не был тем сыном, которым могла бы гордиться его мать. Жанне не хотелось бы, чтобы ее Генрих пользовался без меры духами, щеголял перед приятелями роскошными одеждами и тряс головой, дабы серьги в его ушах сверкали и звенели. Пусть уж лучше крутит любовь с дочкой садовника, чем это.

– Ну, мой сын? – спросила она. Генрих поцеловал матери руку, а когда поднял голову, его озорные глаза встретились с ее глазами. Конечно, он знал, зачем его позвали, и был готов немедленно принести все возможные извинения, и если бы начал их произносить, то до боли напомнил бы ей ее отца. И Жанна, которая гордилась своей силой, была бы тронута, чего ей совсем не хотелось. Женщине править королевством совсем не просто, враги, окружавшие ее повсюду, заставляли ее держать в узде свои чувства.

– Вы посылали за мной, мама?

– Да, мой сын, я посылала за тобой, и думаю, ты знаешь причину.

– Причин может быть несколько.

Он не имеет достаточного понятия о правилах приличия, решила Жанна. Всегда этот неуместный юмор в самые неподходящие моменты. Принудить его к чему-либо невозможно – таков вердикт французского двора. Королевские дети не были ему достойными соперниками главным образом потому, что сколько бы они ни звали его грубым горным козлом, канальей из Беарна, сколько бы их ни раздражала его манера с пренебрежением относиться к своей одежде и то, что они называли неотесанностью, ему до этого просто не было никакого дела.

У Генриха не было никакого желания ее обижать, потому что, во-первых, она его мать, которую он уважает и, возможно, немного любит; а во-вторых, все-таки королева Наварры. Но и при этом он не проявил особой почтительности.

– Мне горько слышать это.

Снова лучезарная улыбка.

– Это только то, что вы и могли ждать от внука вашего отца.

– Тебе не следует обвинять других в своих не лучших качествах, мой сын. Если ты находишь, что унаследовал то, что нельзя признать хорошим, ты должен бороться с этим, преодолеть это.

– Это было бы слишком трудно – не только для меня, но и для моей подруги по наслаждениям.

– Генрих, я вынуждена просить тебя вспомнить, с кем ты говоришь.

– Мама, я никогда об этом не забываю, но ты мудрая женщина и хорошо меня знаешь.

– Эта связь с дочкой садовника…

– Милашка Флоретта… – пробормотал он. Ее лицо приняло строгое выражение.

– Оставь свое легкомыслие, – сказала она. – Да будет тебе известно, эта история вызвала крайнее мое неудовольствие. Тебе следует знать, что по дворцу распространяются слухи. В Нераке только об этом и судачат, а скоро начнут говорить в Беарне, потом и в Париже…

– Лестно подумать, что мои дела станут предметом внимания великого французского двора.

– Не воображай, что они станут тебе аплодировать, мой сын. Там будут насмехаться. И знаешь, что скажут? «А что еще можно было ждать от этого неотесанного беарнца? Дочка садовника – это как раз для него!»

– Кажется, я слышу высокомерные интонации мадам Марго. Такого комментария можно ждать только от нее.

– Не вижу повода для самодовольства. Принцесса Маргарита – а я бы предпочла называть ее настоящим именем – может в один прекрасный день стать твоей женой.

– Она Марго для короля и для этого милашки по имени Генрих – так почему бы ей не быть такой же для его провинциального тезки? Что же касается женитьбы, могу сказать: если она решит, что я слишком груб для того, чтобы пойти с ней под венец, то это никого не обрадует больше, чем меня.

– Эти обстоятельства в будущем для вас с принцессой не будут иметь никакого значения.

– Увы, не будут, ибо в противном случае все было бы кончено. В этой надменной кокетке мне нравится только одно – она недолюбливает меня так же сильно, как я ее.

– Ты говоришь как глупец. Но сейчас не время рассуждать о союзе между тобой и Маргаритой. Она католичка, а ты гугенот. Надеюсь, ты это помнишь, Генрих?

Генрих кивнул. Да и никем другим он быть не мог, находясь рядом с Ла Гошери, Флоран Кретьен и матерью. Что касается его самого, то различия в этих религиозных направлениях не казались ему существенными. Поклоняться Богу одним способом или другим – какая разница? Стоит ли из-за этого так переживать? Правда, немного удивительно, что такая мудрая женщина, как его мать, столь фанатична в вопросах веры, что готова во имя религиозной идеи ставить под угрозу жизни своих подданных. Нет, Генрих верит в жизнь и полагает, что надо дать возможность жить и другим людям. Но коли окружающие исполнены решимости воспитать из него гугенота – что ж, он стал гугенотом.

– Кроме того, – продолжила Жанна, – ввиду существующего между нами и католиками в настоящее время противостояния…

Он больше не слушал. В его голове была одна Флоретта, ему хотелось поскорее к ней вернуться. Он мог бы сказать матери, что раз уж его дед постоянно оказывал внимание крестьянкам, то нет никаких причин для того, чтобы и он не находился в любовной связи с дочерью садовника. Он не мог уступить Флоретту.

Жанна, взглянув на него, поняла, что он слушает ее без должного внимания. Как было жаль, что он не оказался более значительной личностью, чем она! Если бы только Генрих был по-настоящему религиозен, упорен в своих штудиях, готовил бы себя к тому, чтобы стать вождем гугенотов и, когда придет время – а этого осталось не так уж долго ждать, – к тому, чтобы жениться.

Жизнь Жанны была полна печали, она была не из тех женщин, которые ждут счастья. Будучи фанатично религиозной, Жанна вообще полагала, что стремиться к нему греховно. Ей следует быть сильной и готовой достойно встретить любые невзгоды. Правда, она не всегда была такой. Когда-то тоже была молодой и даже в чем-то похожей на сына – хотя и никогда не была такой неразборчивой в связях, как он. Легкие, ни к чему не обязывающие романы были не для нее, и именно поэтому она так переживала, когда ее оставил Антуан.