– У меня странное предчувствие, Сюлли.

– Предчувствие, сир?

– Да, Сюлли, словно мне грозит какая-то опасность. Из-за этой несчастной коронации завтра будет столько церемоний. Я никогда их не любил.

– Но ваше величество дали согласие…

– Надо же было как-то заставить замолчать сварливую жену.

– Женщины всегда доставляли беспокойство вашему величеству, но я должен сказать, что это было по вашей собственной вине.

– Ты откровенен, как всегда, дружище. Что же, если они меня и беспокоили, то я был с ними счастлив. Женщины! Каким бы был без них мир? Я бы не хотел жить в мире, в котором меня не беспокоили бы и не делали счастливым женщины.

– Есть новости о Конде?

– Он все еще в Брюсселе.

– Испания рада досадить вашему величеству.

– Долго это не продлится, Сюлли. Господь нам поможет, скоро пределы нашей страны расширятся, Австрии может больше вообще не быть… – Король внезапно умолк и посмотрел прямо перед собой.

– Ваше величество?

– Предчувствие, Сюлли…

– Ваше величество никогда не были таким впечатлительным.

– Не был, дружище? Но сейчас мне почему-то трудно с этим справиться, Сюлли. Раньше я не раз оказывался лицом к лицу со смертью.

– Вы солдат, сир.

– Нет, я никогда не мечтал о сражениях. Ты помнишь?..

– Когда вы только стали королем, какой-то сумасшедший пытался вас убить.

– Это было не однажды, Сюлли. Восемь покушений.

– С тех пор люди изменили свое отношение к вам. Они поняли, что вы – величайший король Франции всех времен. Они помнят, какой была Франция до того, как вы надели корону, помнят о безумном Карле, о Варфоломеевской ночи, постыдных извращениях и экстравагантности Генриха III и радуются нынешнему королю.

– Как приятно с тобой беседовать, Сюлли, особенно когда ты меня хвалишь. В прошлом ты нечасто это делал.

– Я говорю то, что думаю, сир. Иначе моим словам не было бы никакой цены.

Генрих поднялся.

– Долгих лет жизни королю, – прочувствованно сказал Сюлли. – Пусть Франция еще многие годы благоденствует под его правлением.

Генрих хотел было что-то ответить, но повел плечами, улыбнулся и вышел.


Мария короновалась в Сен-Дени и готовилась к торжественному въезду в Париж.

Генрих наблюдал за ней с иронией. Он редко видел ее такой счастливой.

– Все готово, – улыбнулся он. – Парижане только и глядят, что на свою королеву.

Мария кивнула. Она была рада, что Генриетта перестала быть его фавориткой. Прелестная юная Шарлотта? Ну, эта очень далеко и не одна. Кроме того, ничего страшного, если он немного поразвлекается не на супружеской кровати. Мария получила желанную свободу, и это был один из самых счастливых дней ее жизни.

– Я поеду навещу Сюлли, – сказал король.

– Что, опять? Ваше величество были у него вчера.

– Он мой самый лучший министр и серьезно болен.

Генрих рассеянно поцеловал жену и покинул ее. Его ждала карета, рядом с ней стояли несколько стражников.

– Нет, – распорядился король, – не надо никаких церемоний.

Стражники поклонились и удалились, а с ним осталось только несколько друзей и слуг.

Генрих устроился в карете слева на заднем сиденье и дал знак своим друзьям Монбазону, де ла. Форсу, Эпернону, Лавардэну и Креки, чтобы они к нему присоединились.

– Куда едем, сир? – спросил кучер.

– В Круа-дю-Тируар, потом к храму Невинных Младенцев.

Карета помчалась вперед, но вдруг путь ей преградила повозка, скорость упала, и они ехали совсем рядом с выстроившимися вдоль дороги лавками.

Когда оказались около скобяной лавки, на подножку кареты неожиданно вскочил какой-то человек. В его руке был нож. Секунду Генрих IV и Франсуа Равальяк смотрели друг на друга. Потом Равальяк нанес королю один за другим два удара.

Король глубоко вздохнул и проговорил:

– Я ранен.

Раздались крики смятения и ярости. Один из конюших схватил Равальяка и едва не убил его на месте, но Эпернон велел ему этого не делать. Затем все обратили внимание на короля, потому что у него горлом шла кровь.

– Сир… сир… – забормотал Монбазон.

– Это… ничего, – промолвил король Франции. То были его последние слова, потому что довезти его до Лувра не удалось, он умер.

Глава 22

РЕКВИЕМ ПО КОРОЛЮ

Вся Франция погрузилась в печаль. Не стало ее самого лучшего короля. Его место занял маленький мальчик, и все понимали, сколько несуразиц может таить регентство.

Но сначала людьми владело лишь горе; они вспоминали, как он ходил среди них, часто с шуткой на устах, всегда готовый к тому, чтобы к нему относились наравне со всеми. Французы любили его – и после смерти даже сильнее, чем при жизни, – потому что только смерть показала его истинную цену. Великий король, великий любовник, человек, у которого всегда была улыбка на губах и женщина в объятиях, готовый при необходимости обнажить меч и никогда не заботившийся о собственной славе. Он стоял за Францию, и Франция стояла за него.

Отмщение! Люди хотели жестокого наказания для того, кто посмел отнять у них их короля.

На суде выяснилось, что Франсуа Равальяк был религиозным фанатиком. Он заявил, что король не был настоящим католиком, а перешел в католичество ради мира. Разве не помнят все его знаменитые слова: «Париж стоит мессы»? Равальяк утверждал, что Господь повелел ему убить отступника, который презрел святую церковь. Убийца короля был осужден и умер ужасной смертью на Гревской площади.

Но Генриха IV забыть никто не мог, и по стране поползли слухи. Кто-то стоит за этим убийством. Кто? Может, это дело рук ревнивого Конде, жену которого стремился соблазнить король? А как насчет Генриетты д'Антраг, его бывшей любовницы, которая всем известна своей необузданностью? А Испания, чьи агенты шныряют повсюду? Король погиб как раз тогда, когда вынашивал планы лишить могущества Австрию и Испанию.

Для его убийства могло быть очень много причин. Религиозный фанатик сделал свое дело, но кто вложил в его руку нож?


Марго всем демонстрировала, как скорбит по королю. Она заказала поминальные песнопения в его память в августинском монастыре, и однажды, когда выходила из храма, к ней подошла одна женщина и попросила с ней поговорить.

– Говори, – велела Марго.

– Мадам, – начала женщина, – когда я была служанкой у мадам де Верней, к ней захаживал Равальяк…

– Ну?

– Я уверена, что мадам де Верней вместе с герцогом д'Эперноном ответственны за убийство короля.

Марго пришла в ужас, отвела женщину к себе домой и хорошенько обо всем расспросила. Женщина пылала гневом и говорила, что жаждет справедливого возмездия.

Марго тут же отправилась к Марии Медичи, с которой находилась в самых добрых отношениях. Для Марии настало самое счастливое время жизни, потому что она стала регентшей маленького короля и обладала всей властью, к которой так стремилась. Ее дорогой Орсино Орсини был рядом, как и Леонора с Кончини. Францией правили итальянцы, что веселило… итальянцев.

Мария все выслушала и обсудила с Орсини. Было бы неразумным, сказал он, раскапывать это дело; кто знает, к чему это приведет. Пламя одного скандала даст искру другому. Король умер, Равальяк получил свое, дело закрыто.

Так и порешили, хотя требовалось добиться молчания от мадам д'Экоман. Ее обвинили в лжесвидетельстве, а ее внешность – она хромала и была немного горбатой – помогла обвинить ее и в колдовстве. Королева решила, что лучше всего будет упрятать ее за «высокие стены», то есть сослать в монастырь, где она будет жить, никому не видимая, до конца своих дней.

Генриетта послала королеве любезное письмо, благодаря за то, что она называла справедливостью. Королева любезно ей ответила. Ссориться с Генриеттой ей теперь не было никакого резона, и она не хотела вмешиваться в ее жизнь, за исключением того, что запретила ей и ее сестре Мари выходить замуж. Они начали свою жизнь потаскухами, заявила королева, и нечего искать искупления грехам в замужестве.

Генриетта, поняв, что больше никогда не будет пользоваться при дворе прежней властью, поселилась в провинции, ей стало свойственно чревоугодие, и она так располнела, что умерла от апоплексического удара.

Шарлотта смирилась со своим замужеством и родила Конде нескольких детей.

Людовик XIII подрастал, но люди продолжали вспоминать его отца. Они собирались в переулках и на бульварах, чтобы поговорить о нем. Генрих IV был единственным королем во Франции, который повернулся лицом к беднякам, напоминали они друг другу и со слезами на глазах кричали: «Виват король!» Он ушел от них – король, который говорил, что больше всего хочет, чтобы у каждого француза в воскресенье в котелке варилась курица, король, который принес стране благоденствие, человек, обладавший тремя талантами: мог пить с последним простолюдином, был доблестным воином и неукротимым сердцеедом.

Больше такого им увидеть не суждено.