Про распустившийся цветком рот я вам уже сказала. Добавлю еще, что в светло-карие глаза Танечки будто сыпанули порошка какао, такими они сделались сладко-шоколадными. А жесты… Вы бы видели, с какой грацией она доставала книги с полок и подавала их читателям. В движениях уже сквозила уверенность жены Константина Ильича Конькова, которая одновременно и возлюбленная, и дочь. Еще бы! Разве мужчина в возрасте сможет отказаться от молодой девушки? Да никогда! А значит, дело почти что слажено. Дело, оно за малым: Конькову придется прийти за какими-нибудь двумя-тремя книгами, прежде чем Танечка откроет ему свое сердце.

Ох уж эта самонадеянность юности! Молодым кажется, что им принадлежит весь мир: бутики, доллары, роскошные автомобили, Интернет, тысячи сортов пива, дорогие сигареты, казино, клубы, «Фабрики звезд», реалити-шоу, презервативы с запахом земляники и, главное, любовь. Любая: свободная, узаконенная браком, голубая, розовая, групповая… Им только ни к чему платоническая. Они даже не знают, что это такое.

Я, которая тоже давно уже утратила платоничность чувств, некстати вдруг вспомнила себя в постели с предметом мечтаний Танечки. И что же мне было не так? Коньков действительно красивый мужчина: стройный, поджарый, с сухим горячим телом и ласковыми руками. И губы у него… настойчивые и жадные… Может быть, Константин Ильич слишком поторопился сразу выпить меня всю? Такие бледные поганки, вроде Альбины Александровны Дюбаревой, раскачиваются медленно.


На следующий день Танечка за полчаса до закрытия библиотеки слонялась по залу с сумочкой на плече и книгой в руках, чтобы сразу дать Конькову понять, что она уже давно должна быть дома, но из-за него специально задержалась.

Константин Ильич, пришедший за десять минут до закрытия, сразу оценил ее самоотверженность:

– Я вас задержал? – смущаясь, спросил он.

Я смотрела на него во все глаза. Ему всегда шло смущение. Когда он пытался ухаживать за мной, тоже смущался. При этом его улыбка делалась виноватой и съезжала несколько набок. Глаза щурились, а длинные ресницы терлись друг о друга и, казалось, даже производили легкий шорох.

– Ничего страшного! – Танечка сказала это таким тоном, что и дураку стало бы ясно, что на самом деле все как раз очень страшно, а потому провинившемуся надо срочно отрабатывать свою провинность. Она посмотрела на свои часики и сказала: – На автобус еще успею! У вас ведь, наверное, тоже конец рабочего дня?

Коньков, который все еще не понимал, что на него расставлены сети, кивнул, а молоденькая паучиха весело предложила:

– Тогда пошли! По дороге я вам расскажу про вторую книгу. Ее сегодня не привезли, так как…

Что Танечка наплела ему про вторую книгу, я не слышала, потому что делалось это уже за дверью библиотеки. Поскольку конец рабочего дня был у всех, я тоже взяла свою сумку и вышла почти сразу за ними. Танечка с Коньковым шли впереди, и она, будто бы в запале объяснений, то и дело касалась его локтя тонкими наманикюренными пальчиками, точь-в-точь, как советовали незабвенные «Будни тяжелого машиностроения». В автобус они сели вместе, и уже Коньков поддерживал ее под локоток своими сильными руками. Может быть, я и не обратила бы на это особого внимания, если бы не знала, что Константин Ильич живет совсем в другой стороне.

Когда я ложилась спать в своей пустой и гулкой квартире, мне показалось, что подушка еще хранит запах волос Конькова. Этого не могло быть, потому что я уже меняла белье. Я подумала: не выпить ли мне остатки водки, еще оставшиеся в бутылке, которую мы распивали с Беспрозванных.

Я встала с постели, нашла в шкафчике бутылку и потрясла ею перед глазами. Прозрачная жидкость вспучилась, вспенилась, бултыхнулась обратно на дно и приняла прежнее спокойное горизонтальное положение. Так было и со мной. Я попыталась вспениться от ласк Конькова, но пришлось лечь на дно, уйти в тину. А тело у него крепкое, а руки… По моей коже вдруг пробежали мурашки… но и тут же исчезли. Что это? Наверное, не стоит пить водку.


Весь следующий рабочий день прошел для Танечки под знаком ожидания Конькова. Она пританцовывала между стеллажами и одаривала всех страждущих книг лукавыми улыбками, которые означали: «Поглядите, разве я прежняя Танечка? Я новая! Я возлюбленная и желанная!» Читательницы женского пола брезгливо пожимали плечами, что означало: «Подумаешь! Не ты первая, не ты последняя». Мужчины вопросительно заглядывали ей в глаза: «Может, и нам что-нибудь перепадет?»

Я силилась понять по ее поведению, было ли у них уже что-нибудь с Коньковым или нет? Конечно, они вчера только первый раз ушли вместе из библиотеки, но что мешало Танечке сказать Константину Ильичу что-нибудь в моем, теперь уже общем с командированным из Днепропетровска, стиле: «Мы с вами взрослые люди…», и тому подобное. И неужели он согласился? Неужели все в этом мире так просто? Неужели любой человек так просто может быть замещен другим?

Коньков опять пришел в библиотеку к концу дня. Танечка, превратившаяся от ожидания в реактивный снаряд, молниеносно вылетела из-за стойки, вручила ему книгу, и они опять вышли из библиотеки вдвоем.

– Ой, девка! – покачала головой Берта Эммануиловна. – Не по себе сук рубит! Ой не по себе!

Я пожала плечами, что можно было принять как за одобрение мысли Берты, так и за ее неприятие. Мне ли обсуждать Конькова и Танечку?

Я специально долго копошилась в библиотеке, чтобы они смогли уехать по своим делам к тому времени, когда я подойду к остановке. Но мне не повезло: автобуса, видимо, долго не было. Народу скопилось очень много, но я моментально выхватила из толпы взглядом Конькова и Танечку. Они о чем-то весело и непринужденно болтали. Танечка стояла ко мне спиной, но даже спина ее была счастлива. Константин Ильич, наклоняясь с высоты своего роста, смотрел ей в лицо не то с удивлением, не то с восторгом.

Мне вообще-то ближе ехать автобусом, но я не могла себя заставить приблизиться к Конькову и Танечке, а потому решила поехать маршруткой. Уже забираясь в ее душное нутро, я напоследок оглянулась на эту парочку и, как на гвоздь, наткнулась на взгляд Конькова. У меня перехватило дыхание, и я даже забыла заплатить за проезд при входе. Пронзенная и истекающая кровью, я плюхнулась рядом со старушкой, держащей на коленях большую плетеную кошелку.

– Вот так вот ездиют… и не платют! – громко сказала вдруг та и чувствительно ткнула меня локтем в бок. – А пенсионеры из своей жалкой пенсии почему-то должны за них отдуваться!

Я посмотрела на бабку с недоумением – о чем это она?

– Да-да! И нечего на меня смотреть! – мгновенно отреагировала моя беспокойная соседка. – Я видела, что вы не платили! Ишь какая! Села, и вези ее, королеву, бесплатно!

Только тут я сообразила, что действительно не оплатила проезд, и полезла в сумку за деньгами. Но маршрутка неожиданно остановилась, и я выскочила из нее, решив пройти немного пешком.

Я шла по городу, прогретому необычно горячим августовским солнцем, щурилась от его слепящего света и с облегчением чувствовала, как у меня постепенно перестает болеть грудь, пронзенная взглядом Конькова. Это мне не понравилось. Мне хотелось, чтобы в ней продолжало болеть, ныть и саднить, чтобы у меня еще долго была причина жалеть себя и, может быть, даже всплакнуть на ходу. А что такого? На жарком солнце слезы быстро высохнут. Никто не заметит. А моя откровенная зависть к Танечке будет облагорожена скупыми хрустальными слезами.


Конькова не было в библиотеке несколько дней, но Танечка не проявляла по этому поводу ни малейшего беспокойства. И я поняла, что они уже дошли до стадии, когда свидания назначаются подальше от рабочего места. Я подумала, что это хорошо придумано. С глаз (моих) долой… Ну конец этой фразы вы знаете.

Константин Ильич появился в библиотеке в тот момент, когда я как раз у входа поливала цветы на шкафчике с алфавитным каталогом. Увидев Конькова так близко, я от неожиданности выронила детскую желтую леечку с бабочкой на боку, протяжно охнула, поймала ее на лету, схватила в охапку и, расплескивая воду, почти не успевшую пролиться, унеслась в глубь помещения библиотеки. Там я рухнула на стул и, прижав к себе мокрую лейку, разрыдалась. Я давилась слезами, стараясь не издать ни звука, и, кажется, мне это удалось. Во всяком случае, никто не прибежал спрашивать, что случилось, и вытирать мне слезы.

Вечером того же дня ко мне опять явился Дюбарев с очередным предложением о повторной регистрации наших отношений. Впервые за много лет я вдруг оторвалась на Ромке по полной программе. Я кричала, что все кончено, что у нас давно нет никаких отношений, а потому нам нечего и регистрировать, и что если он до сих пор этого не понимает, то является настоящим даугавпилсским новгородцем и кретином, каких мало, и еще долго в таком же духе.

– Ты влюбилась? – оборвал меня он.

Я опять почувствовала в груди гвоздь коньковского взгляда и быстро сказала:

– Нет. С чего ты взял?

Очевидно, глаза мои были лживы, потому что Роман убрал вопрос и сказал уже утвердительно:

– Ты влюбилась.

– Я не знаю, Рома… Меня раздирает на части страшная ревность. – Кому я могла еще признаться, если не Дюбареву?

– Ревности без любви не бывает, – заметил он.

– Может, и бывает… Разве мы все знаем о жизни?

– Вот уж про это я знаю все.

Дюбарев произнес последнюю фразу так серьезно и так выстраданно, что я не удержалась от слова, которое еще никому не приносило облегчения:

– Прости…

Мой бывший муж кивнул и исчез из моей жизни навсегда.

После ухода Дюбарева я задумалась над его словами. Ревности без любви не бывает… Без любви… Ревность… Что я испытываю к Конькову? Неужели любовь? Любовь… Конечно же, это любовь! Я полюбила его сразу, как только увидела, как только он первый раз пришел к нам в библиотеку. У меня сердце забилось тогда точно так же, как вчера, когда вокруг него пританцовывала Танечка.

Я не смогла сразу поставить себе диагноз, потому что во времена наших первых встреч моя душа была занята переживаниями и тревогой за дочь. Константин Ильич вообще оказался неотделим от всего того, что происходило с Сонечкой. Он был свидетелем всех моих унижений. Ему пришлось унимать разошедшегося Романа, который мало того что отвратительно выглядел, так еще и намеревался меня ударить. Помню, мне хотелось умереть на месте, потому что Коньков видел, что на меня можно кричать и даже поднять руку. Я была ущербна, и он узнал об этом. А потом он узнал, что я еще и воспитала ущербную дочь. Поскольку растила ее я одна, значит, это я и вложила в ее ангельскую головку мысли о том, что можно безнаказанно манипулировать людьми.