- Хотела тебя очень. Не передам. Очень. Просто оставшись с тобой наедине, я словно... - вздыхаю, прячу взгляд. - Не знаю, как объяснить. Вот, если бы ты сейчас вскочил на лошадь и помчался сквозь поле, полное колосьев, в день, когда безумно ярко светит солнце, когда тепло, хорошо в груди и дует навстречу свежий ветер... Ты бы... Ты бы кричал?

- Очень возможно. Внутренне ликовал бы однозначно.

- Вот и я. Просто поддалась порыву. Это было нечестно, знаю.

- Отнюдь. Это как раз было честно.

Задумываюсь. Опускаю взгляд. Волнуясь, пью вкусный чай, чтобы хоть чем-то себя занять. Внимательно смотрю в Ромины глаза, пытаюсь понять, о чём он думает сейчас.

- Доверишься мне? - вдруг спрашивает он.

Растерянно пожимаю плечами:

- В чём?

- Хочу поговорить с тобой. Только не здесь. В гостиной.

Облизываю губы.

- Хорошо.

Он встаёт из-за стола:

- Пойдём?

Чувствую сильное волнение. Допиваю чуть остывший чай , промакиваю салфеткой губы и тоже встаю.

Мы заходим в гостиную и садимся в стильные и удобные серые кресла, стоящие друг напротив друга. Справа - высокий стеллаж с книгами. Единственное освещение - лампа на невысокой тумбе под ним. Обстановка щемяще интимная. Из кухни доносятся звуки музыки в стиле "нью эйдж".

- Почему тебе стыдно? - поймав мой взгляд , вдруг спрашивает Рома.

Вопрос ошарашивает меня. Я ведь ничего не говорила про стыд...

Ромин смотрит на меня без осуждения. Более того, в его проницательном, умном взгляде есть кое-что очень важное: чувство, что любой мой ответ - ценен. Что не надо отвечать правильно. Надо просто сказать, как есть.

Закусываю губу. Прислушиваюсь к себе.

- Потому что... нарушила договорённость. И... потому что провоцировала тебя нарушить её. Потому что делала это специально...

Невольно опускаю взгляд.

Рома качает головой:

- Нет. Не нарушила.

- Правда? - спрашиваю я.

Грудь переполняет что-то очень большое, объёмное. Трудно справиться. В горле ком. Не понимаю саму себя. Хочется плакать.

- Правда, - кивнув, спокойно отвечает Рома.

Его низкий, бархатный голос звучит умиротворяюще. Но почему-то расплакаться хочется только сильнее.

- Мы все находимся в плену тех или иных установок, - говорит Рома. - Правда, это так. Они взращены в нас с детства. И воспринимаются, как сама наша суть. Как свойство личности. Но это ведь часто не так. С самой первой встречи с тобой, я поймал себе на мысли о том, что ты постоянно подавляешь свою сексуальность, свою женственность. Помнишь, в первый раз, в отеле, я говорил тебе об этом?

- Да, помню, - кивнув, тихо отвечаю я.

- Я не о смущении, которое было вполне понятным, продолжает Рома. - Не о том, что ты чувствовала себя неловко, решившись на такой шаг. Нет. О другом. О чувстве, что твоё тело для тебя - будто клетка. А в нём бьётся птица. Жаждущая свободы.

Снова кусаю губу. Глаза уже откровенно влажные. Очень стараюсь сдержать эмоции, но... моргаю и... и слеза катится по щеке. За ней сразу вторая...

- Скажи мне, Маш, ты не устала? - тихо спрашивает меня он.

- Устала... - шепчу я в ответ. - Устала, Ром... И ты даже не представляешь как...

- Скажи мне, ты - красивая?

Пожимаю плечами:

- Тебе виднее.

- Ты красивая, Маш. И очень.

Говорить трудно. Стараюсь сдержать нахлынувшие, распирающие грудь, эмоции, но, наверное, получается очень плохо:

- Правда?

- Да, Маша, да. Он изменял тебе не потому, что ты - плохая. Ты не плохая. Ты - замечательная.

Зубы дрожат на прикусанной нижней губе. Я всячески стараюсь сдержать слёзы, но они просто текут и всё...

- Почему тебе так плохо? - спрашивает Рома. - Ты думаешь, я спасу тебя сексом, да?

- Я не знаю... - шепчу я.

Он внимательно смотрит на меня.

- Знаешь такую писательницу, Маргарет Этвуд?

Качаю головой:

- Нет.

- "Никто не умирает от недостатка секса. Умирают от недостатка любви". Её афоризм. Сексом нельзя спасти, Маш. Даже помочь им трудно. Помнишь, я говорил тебе о том, что ты пока не готова к отношениям с мужчиной? Не к сексу. К отношениям.

Всхлипнув, вытираю слёзы ладонью:

- Да, помню.

- А о том, что говорил, что ты очень стараешься быть хорошей девочкой, помнишь?

Понимаю, что моё лицо невольно искажает гримаса боли. Понимаю, что выгляжу глупо и недостойно... И слёзы мои меня не красят... Но ничегошеньки не могу с собой поделать...

- Расскажи мне про папу, - мягко произносит Рома.

О Боже... Он будто видит меня насквозь... Только зачем он ковыряет это всё? Зачем сейчас?... Слёзы душат меня. Рвутся наружу.

- Зачем? - шёпотом спрашиваю я. - У нас с ним не самые лучшие отношения...

- У вас их нет, - мягко говорит он. - И это очень видно, Маш. Твоё чувство незащищённости, твоя неуверенность в том, что ты - красивая, сексуальная, яркая, интересная, умная, замечательная - очень видно.

- Да?

- Да. И в твоих отношениях с родителями, и есть корень проблемы, Машуль. Потому что это очень старая и очень сильная болячка. Её надо вскрыть. Она ведь нарывает даже тогда, когда ты этого не осознаёшь. Нам с тобой, как минимум, два дня вместе жить. Давай проведём их классно?

- Давай.

- Тогда поговори со мной, Маш. Я не обижу тебя. И очень постараюсь понять. Расскажи мне.

- Я... я не могу... - дрожащим голосом выдавливаю из себя я.

Всячески стараюсь сдержаться, чтобы не разреветься, но слёзы уже просто душат меня.

- Хорошо. Давай тогда сделаем так. Я буду произносить утверждения, а ты просто отвечать "Да" или "Нет". Как в том блице в поезде, когда мы только познакомились. Хорошо?

- Хорошо, - благодарно шепчу я.

- Готова?

- Я не знаю... - едва не плачу я.

- Будет трудно. И будет больно. Но потом сразу станет легче. Это нужно сделать, Маш. Уверяю тебя, я очень чувствую твою боль. И постараюсь быть чутким.

- Ты очень чуткий...

- Спасибо. Мне приятно слышать это от тебя.

- Но только вот... Скажи... Ты сейчас... Ты сейчас работаешь со мной, да?

- Ты о том, что я - дипломированный психолог?

- Да.

Он качает головой:

- Я не могу работать с тобой. У нас - личные отношения. Просто хочу избавить от этой боли. Я могу. Тебе больно, мне небезразлично, и я могу помочь. Для меня этого достаточно, Маш. Если не согласна, мы прекратим. Всё хорошо.

- Я... - сглатываю слёзы, - согласна... И я тебе благодарна...

- Вижу, - нежно глядя на меня, произносит Рома. - Станет легче, девочка. Поверь мне, станет легче.

Вытираю ладонями слёзы. Выпрямляю спину, в кресле ровно, набираю воздуха в грудь и медленно выдыхаю.

- Готова.

- Ты первый, но не единственный ребёнок в семье.

- Да...

- У тебя есть брат.

Распахиваю глаза:

- Откуда ты знаешь?

Рома поднимает указательный палец, чуть качает им:

- Машуль, мы договорились. Это блиц.

- Хорошо, - нервно кусаю губу. - Да. У меня есть младший брат.

- Когда мама забеременела тобой, они с папой очень хотели сына. Особенно папа.

Стараюсь не расплакаться. Лицо снова искажается из-за боли, и я переживаю, что выгляжу сейчас отвратительно... Старательно беру себя в руки. Губы дрожат... Спешно вытираю кончиками пальцев глаза.

- Подожди немножко, - вставая, говорит Рома.

Киваю.

Он выходит из комнаты. Вскоре возвращается и протягивает мне упаковку бумажных платочков.

- Спасибо, - тихо благодарю я.

Достаю одну и вытираю щёки и кончик носа.

Рома снова садится напротив.

- Да, Ром, - вздохнув и шмыгнув носом, говорю я. - Они хотели мальчика. А родилась я.

- Родилась нежная, милая девочка. Таких папы обычно очень любят, но ты считаешь, что твой папа был разочарован самим фактом твоего появления на свет.

Я не в силах сказать "да". Закусываю губу и склоняю лицо. Слёзы капают на платье, оставляя тёмные, расползающиеся пятна на ткани.

Рома молча ждёт.

- Да...

- Он был строг и порой тебе казалось, что строг - несправедливо.

- Да... - слёзы капают и капают на платье.

Дрожащими пальцами вынимаю новый бумажный платок. Быстро вытираю глаза и щёки. Снова стараюсь взять себя в руки. Выпрямляюсь.

- А ты очень хотела его любви.

- Да, - сглотнув ком в горле, говорю я.

- Ты старалась её заслужить. Хорошими поступками. Хорошими оценками в школе. Примерным поведением.

- Да, - уже спокойнее, даже как-то отрешённее говорю я.

- Но отец не был ласков с тобой. Он придирался к тебе, раздражался, иногда срывал на тебе злость.

- Да.

- А мама обычно тихо поддерживала отца.

- Да.

- Ты почти не чувствовала её защиты.

Уже почти успокоившись, шмыгаю носом и киваю:

- Да, всё верно.

- Сейчас ты надеваешь на себя броню. И чувствуешь, что боль уходит.

- Да.

- Чувствуешь, что перестаёшь становиться уязвимой.

- Да.

- Когда тебе больно, ты часто выбираешь эту модель защиты.

Задумываюсь.

- Да, похоже на то.

- Ты могла бы поплакать вволю, но считаешь это недостойным проявлением слабости.

- Да.

- С самого рождения твоего брата ваши родители в нём души не чаяли. Ты считала его - любимчиком.

- Да.

- А себя - незаслуженно обделённой любовью.

Киваю:

- Да.

- Прошло время и ты стала трудным, неуправляемым подростком.

Поражаюсь тому, что он говорит... Как он вообще всё это понял? Откуда он это знает?