— Раньше их бросали в воду как приманку для ловли рыб.

Я пропустил его слова мимо ушей и решился, наконец, сказать то, что вертелось на языке.

— Тебе не хочется фотографировать, когда видишь такое? Может, тебе опять начать? Попробуй, а?

Брат не отвечал и не смотрел на меня.

Он бросил фотографировать, потому что разуверился в своем деле. А, может быть, правильнее будет сказать, что он был наказан за стремление говорить правду, и теперь чувствовал себя преданным, будто получил нож в спину от собственного создания.

Занятие фотографией не было для него ни хобби, ни искусством. Он воспринимал это как объективную истину, как доказательство подлинности настоящей эпохи. Фотография — самый честный взгляд на происходящие события. Что попадает в поле зрения одного человека, не видится другим, то, о чем расскажет один, совершенно по-другому будет воспринято остальными — субъективность нельзя сбрасывать со счетов. Никто не может быть абсолютно беспристрастным. Любой рассказ отражает взгляд и жизненную позицию рассказчика. Фотограф выражает свои мысли, выбирая ракурс и точку съемки. И тут огромную роль играют те моральные принципы, которые формируют его взгляд и восприятие. Честность и порядочность должны определять ракурс и точку съемки. Для моего брата это было законом, поэтому он упорно не хотел рассматривать фотографию, как искусство. Сколько я знал брата, он не претендовал на то, чтобы называться художником.

Никогда не забуду. Брат всегда был на улице в ту удушливую пору, когда каждый день воздух Сеула заполнялся молочно-белым слезоточивым газом, и на улицах города стояли демонстрации. Он прилежно щелкал затвором фотоаппарата, шмыгая носом и утирая слезящиеся глаза. Вооруженные отряды полиции, теснящие забастовщиков с помощью дубинок и ядовитого газа, демонстранты, бросающие бутылки с зажигательной смесью в полицейские щиты, перекошенные лица людей, бегущих к подземному переходу, чтобы спастись от очередной порции газа, — вот что было на его фотографиях. Разорванная рубашка студента, схваченного за грудки полицейским; бойцы отряда особого назначения, дремлющие, опершись в изнеможении на стенки пассажирского автобуса; валяющиеся тут же, рядом с ними, как ненужное барахло, винтовки; груды камней, собранные девушками-студентками, чтобы преградить путь демонстрантам. Брат без конца покупал пленку, фотографировал и проявлял снимки.

Они все находились у него в комнате, можно было не выходить из дома — достаточно было зайти к нему, посмотреть фотографии, чтобы иметь четкое представление о том, что творится на улицах. Все было точнее и достовернее, чем в газетах. Снимки рассказывали о происходящем пронзительнее и четче, чем газетные тексты. Наверно, с тех пор у меня появилась манера не особенно внимательно читать газеты.

От некоторых фотографий мурашки бежали по коже, другие снимки были грустными, третьи — страшными. Но все они отражали одно и то же. Из последних сил сдерживаемая ярость, ненависть, отчаяние. Кажется, я понимал, что подразумевает брат, когда говорит о своем стремлении к правдивости, я признавал, что выбор точки съемки и ракурса должен быть в высшей степени честным и нравственным, и соглашался с ним в том, что нельзя делать снимок ради снимка и любованием убивать его значимость.

Я понимал, что фотография для него — это летопись событий и не только. Фотографии были его оружием. Потому что повествовали о происходящем. Фотографирование было для него не хобби и не искусством, а родом борьбы. Его призванием. Без преувеличения. Иногда его работы попадали в газеты: в плохом качестве, отпечатанные кое-как, его снимки появлялись перед читателями. Он, преданный делу, как своему жизненному долгу, педантично нумеровал каждую фотографию, отмечал время и место съемки. Причем, это касалось не только опубликованных снимков, но и его личных. Под каждым кадром стояла краткая подпись. Например: «14 июня, перед станцией метро Кванхвамун, демонстранты бегут в подземный переход, полиция пускает слезоточивый газ в переходе».

Стол брата был весь завален фотоальбомами, в некоторые он поместил фотографии тех самых событий. Брат был со мной не особенно разговорчив, он не любил, чтобы входили к нему в комнату, но не противился, если я смотрел его альбомы. В особых случаях он даже доставал некоторые фотографии и довольно долго объяснял мне что-то. Его снимки сами по себе достаточно рассказывали, но иногда он, похоже, чувствовал необходимость прибавить еще кое что от себя. В такие моменты я весь превращался в слух. Меня необыкновенно волновало, что он так по-дружески говорит со мной. Сердце екало от счастья при одной мысли о том, что брат признает меня равным себе. Однако он не всегда так со мной обращался. Обычно он меня просто игнорировал, и я вспоминал, какая между нами пропасть.

8

Можно называть такие случаи решающими, можно фатальными, но однажды появился человек, который встал между мной и братом. Хотя брату, наверно, не понравились бы эти слова. По его мнению, это я был третьим лишним. И тут не поспоришь. Если вспомнить как все было, брат был абсолютно прав.

Ее звали Сунми. У нее была стрижка «боб», ни грамма косметики на лице, она носила светлые футболки, которые подчеркивали белизну ее кожи, а когда она улыбалась, казалось, что тебе светит юное весеннее солнышко, и в уголках ее глаз собирались бесчисленные морщинки; она была девушкой моего брата и хорошо пела.

И это не просто слова. Она часто пела для брата. Я страдал от ревности и зависти, слыша ее голос, льющийся из его комнаты. Он любил, когда она пела… И мне невероятно нравилось, как она пела для него. У брата было несколько кассет с записями ее песен. Одну из них я забрал себе. Ту, где Сунми поет песню, подыгрывая себе на гитаре. Некоторые записи они делали в комнате брата, иногда она приносила ему уже готовые кассеты. Она писала стихи и музыку. Ту песню, что была у меня, я слушал так часто, что помню ее от начала до конца, она называется «Сделай фото души моей, мастер». Сунми, вне всякого сомнения, посвятила эту мелодию брату. Если он был дома, то всегда слушал ее кассеты. А когда он уходил, их слушал я. По нашему дому постоянно струился звук ее голоса.

Не знаю, когда это случилось. Когда в моей душе вспыхнул огонь любви к ней.

Я вернулся после своего первого побега из дома, и родители перестали ругать меня за плохую учебу. Они понимали, что подготовка к вступительным экзаменам в том самом учебном заведении, которое напоминало скорее тюрьму, стала для меня сущим адом, в котором я не мог находиться, и теперь они боялись, как бы их непутевый сынок вновь не удрал из дома. Отец всегда был не особенно разговорчив, но в тот период даже мама обращалась со мной крайне осторожно. Брату было все равно, он постоянно пропадал где-то с фотоаппаратом. Даже когда я вернулся домой, прошатавшись целый месяц, он ничего не сказал. Иногда мне казалось, что он вообще не заметил моего отсутствия.

На меня не давили, но именно тогда я остро осознал свое нестабильное положение. Вместе с потрясающим чувством безграничной уверенности в том, что я все знаю о жизни, — ведь я убегал из дома — пришло понимание, что учиться все-таки нужно. Непривычно мне это было, однако я сел за книги и стал готовиться к поступлению в университет.

Вот когда все началось. Был последний день апреля, в воздухе кружились лепестки цветущих вишен, и я впервые увидел ее. Я случайно оказался тем человеком, который открыл ей, когда она позвонила в дверь. Стрижка «боб», ни грамма косметики на лице, потертые джинсы, белая футболка. Поздоровавшись, она улыбнулась, и мне показалось, что в прихожую полился свет. Я пробормотал что-то вроде «Кого вам?» или «Что вы хотели?» Вместо ответа один за другим посыпались вопросы: не брат ли я такого-то (она назвала имя брата), дома ли он. Я не был уверен и честно сказал, что не знаю. Она шутливо переспросила, как это может быть, что я не знаю, дома или нет мой брат. Я чувствовал себя, как будто получил нагоняй, но не могу сказать, что мне это было неприятно. Усмехаясь, она сказала:

— Он наверняка возится с фотографиями. Пойду посмотрю. — И прошла мимо меня в его комнату. У нее была бодрая, веселая походка. Так мы встретились в первый раз.

Не знаю, сразу ли меня к ней потянуло. Не могу ничего утверждать. Одно я знаю точно: в ту самую минуту, как я увидел ее, я почувствовал, что мы будем, самое малое, тесно связаны с ней всю жизнь. Было слишком очевидно, что это девушка брата. И я никак не ожидал, что совсем скоро мне придется признавать это с болью. Может быть, дело было в ее песнях. Эти мелодии завладели моей душой, потрясли ее, все внутри меня перевернулось, и я потерял способность мыслить здраво.

Однажды я услышал голос брата, доносившийся из его комнаты — он просил ее спеть.

— Спой для меня, — говорил он ей.

Затаив дыхание, я навострил уши. Она захихикала, как маленькая девочка от щекотки. «Может, он, и правда, пощекотал ее», — подумалось мне.

— Ладно, спою, спою, — проговорила она сквозь смех.

Я ждал, когда она запоет. Брат предложил ей что-то тихо, как будто зная, что я подслушиваю. Ее ответ, в отличие от его слов, я расслышал.

— А как же мне тогда петь? — спросила она. В ее голосе звучал смех, и было понятно, что ей не так уж не нравится его просьба.

— Тсс! — шикнул он, прервав ее громкое отчетливое высказывание.

Она сразу затихла, но еще долго из комнаты доносился их смех.

Зря я тогда не отошел от его двери. И дело тут было не только в любопытстве. Я от всего сердца желал, чтобы она запела, и желание это было вполне осознанным. Мне кажется, что я хотел этого даже сильнее, чем брат. Когда я представлял себе, как девушка поет для того, кого любит, только для него одного, мое сердце начинало учащенно биться. Как это красиво и романтично! Я себя не помнил от восторга. Как я мог уйти?