Удивительно, но моя мать после нескольких перенесенных сеансов химиотерапии не потеряла ни единого волоска из своей седой шевелюры. В последние полгода, когда она лечилась от рака, она сильно похудела и высохла, но ее голову по-прежнему украшала густая прическа. Мадам Лоран держалась хорошо. Как и раньше, она принимала жизнь с отвагой и покорностью, не жалуясь на болезнь, без слез и упреков. От ее легких почти ничего не осталось, но она не утратила ни капли достоинства. Бронзовая статуя, уцелевшая среди пепелища.


– Как вы думаете, номер в ближайшие дни вам понадобится? Может быть, даже завтра?

– Я еще не знаю. В любом случае, даже если это случится, это будет в последний раз.

Он не удивился сказанным в запальчивости словам. Похоже, он был даже этому рад, о чем недвусмысленно свидетельствовала широкая улыбка, осветившая его лицо. Без сомнения, месье Жак желал мне добра. Более того (я чувствовала это каждый раз, хоть мы не так часто виделись), он даже видел добро во мне. Несмотря на мою внешность и на вполне понятную причину моего появления в этом заведении, он, тем не менее, считал, что я – хороший человек. Встретившись с ним взглядом всего на минуту, я вновь обрела душевное равновесие. Но в тот вечер я не стала задерживаться у этого благотворного источника. Хотя и была уверена, уже выйдя на улицу и ощутив прохладу наступившей ночи, что он еще улыбается мне вслед.

2

Немного позже, в тот же день

– Ну, и что в этот раз, дежурные слова… или все-таки дежурный секс?

Автор этого неприличного каламбура, постоянно балансируя на грани пошлости, была абсолютно уверена в том, что вульгарность добавляет определенный шарм к ее репутации скверной девчонки. Звали ее София. Моя лучшая подруга. Точнее сказать, единственная. София Петрили, на два года старше меня по возрасту и лет на пять опытнее в отношениях с мужчинами и в сексе. Ее каштановые кудри притягивали восхищенные взгляды, пышная грудь, ничего, впрочем, не обещая, манила к себе похотливые руки, тоскующие по таким шикарным объемам, широко распахнутые глаза, в которых каждый мужчина мечтал увидеть только свое отражение, смотрели на жизнь смело и независимо. Один из первых любовников этой юной танцовщицы называл ее Эсмеральда, намекая на отчаянно свободолюбивый характер и способность разжигать пылкую страсть в мужских сердцах. А в обычной жизни она была всего лишь Соней, неустроенной, жалкой, без серьезного мужчины рядом, без стабильной работы. Но именно жизненные невзгоды сделали из нее существо самое независимое и жизнестойкое, которое я когда-либо встречала. Для меня она стала верной и незыблемой поддержкой во всем. Мужчины приходили и уходили, а Соня всегда оставалась со мной.

– Даже не знаю, – я неопределенно пожала плечами, пытаясь уклониться от ответа. – Наверное, все-таки второе.

– Я так и подумала, учитывая поздний час, хотя вначале засомневалась.


В те дни, когда мы обе подрабатывали, у нас было заведено, обслужив клиентов, встречаться в кафе Антикваров на улице Гранж-Бательер в двух шагах от аукционного салона «Друо», в самом центре Девятого округа. Правила были простыми: та, что освобождалась первой, ожидала другую. Если все ограничивалось дежурными словами, еще до одиннадцати мы уже были вместе. Если у одной из нас выбор приходился на опцию номер два, то даже при быстром развитии событий встреча откладывалась до полуночи, а то и позже.


– А у тебя как? Вечер удался?

– Можно сказать и так, – она кивнула головой, спрятав улыбку в уголках губ.

– Богатенький клиент?

– Ты лучше скажи, сказочно богатый. Никогда раньше не видела более вычурного «Ролекса». Зато я оторвалась по полной программе: номер Помпадур и все такое.


В этом была еще одна особенность гостиницы «Отель де Шарм»: каждой комнате, постоянно занятой на определенное время и для определенной цели, присваивалось имя одной из знаменитых соблазнительниц или куртизанок, так или иначе вошедших в историю Франции. Тут смешались все: фаворитки королей и любовницы знаменитостей, королевы и простушки, оставившие о себе известную славу. Тут собрался странный ареопаг танцовщиц, актрис, шпионок, дам полусвета и прочих женщин легкого поведения, прославившихся своим необыкновенным влиянием на мужчин. Номера никогда не являлись мемориалом той, в честь которых их называли, эти названия не существовали в перечне комнат гостиницы. Зато, как я уже упоминала раньше, оформление и декор каждой комнаты удивительным образом отражал стиль и характер эпохи той соблазнительницы, с которой было связано ее название, каждый номер представлял собой уникальное творение, в каждом отражался характер этой женщины, ее дух здесь обретал плоть.


– Ну что ж, здорово, – отреагировала я, стараясь проявить участие. – А я, как обычно, устроилась в «Жозефине».

– Классно! Ну и как? У тебя получилось?

– Нет, еще нет.


Соня проводила время с клиентами в «Отеле де Шарм» гораздо чаще, чем я. Иногда два, а то и три раза в месяц, но, из принципа, не чаще, чем раз в неделю. Эти свидания в той или иной степени, в зависимости от ее потребностей на данный момент времени, составляли основную часть ее дохода.


– Ну ладно, – подначивала она меня, недвусмысленно ухмыляясь. – Расскажи, как все прошло?

– Соня! – строго произнесла я. – Ты же знаешь, я не должна.

Она знала правила не хуже меня: агентство, которое связывало нас с богатыми клиентами, категорически запрещало распространять какие-либо подробности встреч с ними. Все, что происходило в интимных альковах на фоне искусно воссозданных интерьеров, должно было остаться навеки в этих стенах. Некоторые люди, с которыми мы проводили там время, являлись очень важными шишками, некоторые – весьма влиятельными, и любая информация о том, как они ведут себя во время интимной близости, а особенно подробности об их сексуальных предпочтениях могли бы стать грозным оружием в руках врагов. Соблюдение тайны воспринималось нами как само собой разумеющееся. Кроме того, благодаря этому я могла избавиться от Сониных откровений и имела полное право отгородиться от ее расспросов. Ей же говорить со мной о сексе во всех подробностях было почти так же приятно, как заниматься сексом с мужчиной. И в этом нет ничего противоестественного, ее язык, как и клитор, мог напрягаться и вибрировать от сексуального наслаждения, видимо, они имели между собой какую-то тайную связь. На эту тему, считая ее, по-видимому, универсальной, она могла говорить везде и всюду, по поводу и без, с близкими людьми и с первым встречным. «Ну, скажи мне честно, ты знаешь что-нибудь интереснее, чем секс, о чем можно потрепаться, а? – Соня часто провоцировала меня на эти разговоры. – Мы же не собираемся обсуждать тряпки или парней! Транжирить нам нечего, карманы у нас пусты, и заводить детишек, согласись, нам еще рановато. Скажи, если я не права! Средний возраст женщин, которые рожают первого ребенка в парижском регионе, тридцать один год! Тридцать один! Прикинь?!» После этого она с энтузиазмом возвращалась к своей излюбленной теме. Казалось, у нее неистощимый запас историй с уймой интимных подробностей. Она упивалась, выкладывая мне самые пикантные из них, наслаждаясь производимым впечатлением.


– Только представь себе, у моего сегодняшнего клиента был такой член! Ты бы видела! Просто гигантский! Еще более внушительный, чем его счет в банке!

– Ну и что? – сухо отреагировала я, пытаясь сдержать поток интимных откровений.

– Правду тебе говорю! Ему бы с таким хозяйством в цирке выступать.

– Прекрати!

– А что? Я же не называю его имя, я просто рассказываю, какой у него пенис.

– Гениально, – попробовала я отшутиться. – Лучше расскажи мне о бесполых существах.

– Это неинтересно. Послушай, его член был такой здоровый, что я чуть не задохнулась, когда стала его…

– Ладно, ты права, – прервала я ее, чтобы не выслушивать подробности. – Но помни, не стоит увлекаться оральным сексом, иначе они потом ничего другого не захотят.


Мой классический прием, чтобы прекратить поток сальных деталей, и единственный, которым я владела, заключался в том, чтобы менторским тоном пересказать ей принятые нормы поведения в любовных играх, вычитанные мной в основном в популярных женских журналах в разделе «О сексе».

– Ты хочешь сказать, – возразила она, – что лучше проводить время с типом, который заставляет меня два часа мастурбировать перед ним, не смея ко мне прикоснуться? Нет уж, увольте.

– Дурочка, представь себе, когда ты мастурбируешь перед ним, ты тем самым показываешь, как доставить тебе удовольствие. Не считай это потерянным временем.

…«Космо», специальный номер о сексе, июль – август 2007-го. Должно быть, эти сведения – оттуда. Но я-то сама, Анабель Лоран, что я знала об этом? Да практически ничего. По правде говоря, договор и условия нашего агентства служили мне защитой и позволяли не распространяться с ней на эти темы. В большинстве случаев этого было достаточно, чтобы утолить Сонино любопытство или пресечь неудержимый поток непристойных подробностей ее половой практики.

Мне же было бы проще доверять свои тайны секретному блокнотику. Но другая рука вместо меня заполняла незнакомым почерком его белые невинные страницы:


Может быть, это глупо, но я уверена, что у каждого есть своя половинка, его родственная душа. Так же, как у каждой женской вагины есть только один фаллос, который по форме и размеру ей соответствует на сто процентов, который создан для нее, как и она для него. И пока они не найдут друг друга, никому из них не суждено расцвести в полную силу. Про себя я уверена, еще ни один мужчина из тех, с кем я была близка, не был тем, единственным.

(написано незнакомым почерком 02/06/2009, подброшено в почтовый ящик:

…а ведь в чем-то он прав.)


Я так и не смогла понять, как они появляются, эти записочки, но то, что кто-то записывает незнакомым почерком мои собственные тайные мысли, бесило меня. Наверное, я действительно сошла с ума, раз согласилась принять участие в этой игре, ведь я сохранила блокнот со спиралькой и регулярно складывала туда приходящие записочки с непристойными мыслями, которые мой анонимный мучитель подбрасывал в почтовый ящик иногда несколько раз в день. Дело дошло до того, что пару раз я попыталась выследить его и провела несколько часов, наблюдая из укрытия, но ни разу мне так и не удалось его увидеть.