— Впрочем, это не важно. Матильда, Кэролайн, давайте я сниму с вас переднички. Джон Джозеф погуляет с вами часок по дому.

— И я тоже, — сказала Мэри.

Мисс Хасс надменно проигнорировала ее слова.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Зима 1829 года выдалась необычайно теплой, и головки первых подснежников и крокусов уже начали пробиваться сквозь жирную, хорошо удобренную почву сада у восхитительно нелепого дворца, известного под названием «Павильон». Это был Брайтон-хоум, нежно любимый жалким трясущимся стариком, бывшим некогда элегантным и остроумным принцем-регентом. Теперь, похожий на дергающегося Панталоне, жуя беззубыми деснами и что-то бормоча себе под нос, Георг IV ковылял по идеально ухоженным дорожкам, где каждая травинка смотрела в одном и том же направлении.

Он дал Англии незабываемо прекрасное время регентства. Его обаяние и культура принесли ему титул «первого джентльмена Европы»; без его покровительства мир никогда не увидел бы ни картин Лоуренса, ни архитектуры Нэша. Но теперь никто не заботился ни о его жизни, ни о его смерти. Элегантные одежды сменились затрапезным халатом, модная прическа в романском стиле превратилась и слипшиеся белые пряди. Прежде всеми любимый принц Англии Георг IV был поражен до глубины души, столкнувшись с таким равнодушием.

«Думаю, что проведу Рождество здесь, — сказал он себе. — Нет, возможно, в Лондоне. О, Боже, еще и это решать».

Но никто не слышал его и не заботился о нем. Старик неуклюже наклонился, чтобы сорвать подснежник и положить его в ночной колпак.

Вдалеке виднелась восхитительно красивая линия побережья. У самого берега вода серебрилась как блестящая тафта, а чуть дальше морс было покрыто маленькими пенными барашками. Над ними возвышался Белый Утес, местами причудливо освещенный солнцем, и казалось, что там сидит русалка и плетет венок из водорослей, поглядывая время от времени на дома, построенные в форме перевернутой буквы U на небольшом холме перед Замком.

Семейство Уордлоу завтракало в одном из этих домов в комнате с полукруглыми окнами, поднимающимися от самого пола до потолка, отчего там всегда было светло и можно было любоваться окружающей природой. От овального стола красного дерева исходило живое свечение, белая скатерть и каждая грань серебряных приборов дышала чистотой и нежностью декабрьского утра.

Комната была красивой формы, обстановка в ней напоминала театральные декорации. Приподняв изящные темные брови, Хелен читала письмо, которое ей подали на маленьком блестящем подносе. Хрустальная люстра сверкала радужными бликами и позвякивала от легкого утреннего ветерка, венецианские портьеры колыхались над темно-розовыми коврами, свечи, многократно повторенные в золотых зеркалах, мерцали, придавая всему еще большую красоту.

Во главе стола спиной к окну, из которого открывался вид на морс, сидел генерал Уордлоу. Он предпочитал сидеть там, откуда лучше всего было видно освещенное лицо жены. У него была приятная внешность, блестящие волнистые волосы, раскосые глаза, веселый рот, жемчужные зубы; невзирая на годы, он был еще полон сил и энергии. Он не просто считал свой брак счастливым, он до сих пор был влюблен в свою жену. Генералу часто хотелось отослать детей и слуг, чтобы побыть с ней наедине.

Борьба между светскими условностями и любовью отнимала массу сил у Джона Уордлоу. Воспитанный в строгости матерью, которая в своем религиозном фанатизме во всем полагалась на волю Господню, он мог или погрузиться в морс пьянства и жалости к самому себе, или ожесточиться и, полагаясь во всем на свои силы, действовать наперекор превратностям судьбы.

От этого выбора Джон Уордлоу был спасен встречей с близнецами Гейдж и женитьбой на одной из них после смерти другой.

С этих пор он стал совершенно другим человеком. Несколько жесткий взгляд бледно-голубых глаз, усы и бакенбарды, быстрая уверенная походка, — все это осталось при нем, но его душа научилась чувствовать. Этот человек, который сидел за столом и, обводя взглядом свое семейство, прислушивался к шуму моря, доносившегося через открытое окно за его спиной, — этот человек олицетворял собой самую противоречивую вещь на свете: военный, чье сердце испытало настоящую любовь.

— Что тебя так заинтересовало в этом письме, дорогая? — спросил он.

Ответная улыбка Хелен заставила его сердце вздрогнуть, ему пришлось отвернуться и кашлянуть в носовой платок, чтобы никто не заметил, что до сих пор одного взгляда его жены достаточно, чтобы превратить его в глупого влюбленного мальчишку.

— Это приглашение на Рождество.

— От кого?

— От моих родственников Уэбб Уэстонов.

— А, это те, что живут в этой ветхой громадине близ Гилдфорда?

— Да, именно они. Но несмотря на все тамошние неудобства, а может быть, именно благодаря им… — Как только генерал уловил в ее голосе надменную интонацию, он тоже презрительно скривил губы. — У них есть дети приблизительно такого же возраста, как наши, и они предлагают приехать к ним на Рождество. Что ты думаешь по этому поводу, дорогой?

— М-м-м…

Он колебался, не зная, что ответить, потому что понимал, что во всем подчинится желанию Хелен.

Если бы даже она приказала ему прыгнуть со скал Гастингса, он с радостью повиновался бы. Генерал часто гадал, насколько жена осознает всю силу его привязанности.

— Мне кажется, там будет холодновато. По-моему, ты как-то говорила мне, что этот дом стоит еще с елизаветинских времен.

— Он был построен даже раньше, еще при Генрихе VIII. Конечно, если ты не хочешь, мне не…

— Я не знаю. А как бы хотелось тебе, дорогая?

Хелен повернулась к детям:

— Роб, Виолетта, Джекдо, а вы что скажете?

— А их мальчик выше меня?

Это спросил Роберт, старший сын, который в свои неполные тринадцать лет был уже на фут выше Джекдо и гораздо шире в плечах. Он был слегка рассеянным и не очень сообразительным, как это случается с мальчиками, которые слишком много внимания уделяют играм и спорту. Но это не мешало ему оставаться уравновешенным и добродушным.

— Вероятно, да. Ему уже, должно быть, исполнилось шестнадцать лет. Он сейчас уехал из дома и учится в школе, чтобы хоть немного отдохнуть от своих сестер.

Роб представил себе, как будет замечательно покрасоваться перед юными леди, и сказал:

— Что ж, я бы поехал.

Виолетта подумала, что она сможет взять своих кукол в путешествие и познакомить их с куклами кузин, что будут веселые чаепития в детской, и радостно сказала:

— Я тоже!

— А ты, Джекдо? Ты у нас всегда такой тихий.

Когда Хелен говорила со своим младшим сыном, выражение ее лица смягчалось, и Джон каждый раз испытывал муки ревности — как ни смешно это было по отношению к собственному сыну. Ведь Джекдо с его глазами, похожими на драгоценные камни, и черными волосами был почти точной копией своей матери. Но факт оставался фактом: генерал не мог выносить, когда его жена ласково смотрела на любого другого мужчину, будь то даже плод его собственной, дикой и необузданной страсти к ней.

— Да-да, скажи нам, что ты думаешь? — произнес Джон, чтобы скрыть от окружающих свои чувства.

— А как называется этот дом, сэр?

— Что за странный вопрос! Я не знаю. Забыл. Скажи ему, Хелен.

— Саттон.

— Значит, мы должны туда поехать.

Хелен только улыбнулась, но генерал оказался настойчивее:

— Почему ты так говоришь? Что это значит? Почему это вдруг мы должны туда ехать, Джон?

Отец не любил называть его Джекдо, считая, что это прозвище слишком слащаво и не годится для мальчика.

— Я чувствую, что так будет хорошо и правильно.

— Почему?

Джекдо почувствовал себя неуютно и уставился в свою тарелку. Конечно, он обладал даром ясновидения, но ему было всего двенадцать лет. Он не мог дать никакого объяснения этому самоуверенному военному, сидящему во главе стола. И все же он чувствовал, что должен поехать в Саттон, где суждено встретиться с человеком, жизнь которого будет неразрывно связана с его собственной.

Джекдо предполагал, что это будет девочка с огненно-рыжими волосами и глазами цвета морской волны, что она окажется одной из упомянутых сестер; что он войдет в ворота древнего замка и увидит, как она стоит среди других, явившихся ему в том забавном игрушечном шарике.

И, как обычно, при воспоминании о том потрясшем его событии, рука его сама собой потянулась к карману куртки. Он всегда носил с собой этот кусок простого зеленого стекла, хотя с тех пор в стекле больше не возникало никаких видений.

— Не отвлекайся, когда я с тобой говорю. Я задал тебе вопрос. Почему ты считаешь, что мы должны поехать в Саттон? — Но тут генерал почувствовал на себе суровый взгляд Хелен, и его голос немного смягчился: — Ну, так как же, молодой человек, мы ждем.

И тут он увидел такое, что его несколько обеспокоило.

Глаза Джекдо сверкнули, веки вздрогнули, как две птицы, испуганные дальней вспышкой молнии.

— Потому что так должно быть. Простите, отец, но это все, что я могу сказать. Я хотел бы поехать туда.

Генерал открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Хелен опередила его и произнесла:

— Ну, что ж, дорогой, если все пришли к единому мнению, то и я с радостью присоединюсь к нему. Теперь дело только за тобой.

Она могла вертеть им, как хотела! Он кивнул головой, а глаза уже пылали от тех чувств, которые мог разжечь в нем один-единственный ее взгляд. Он коротко засмеялся:

— Тогда едем.

Наградой ему была сияющая благодарная улыбка Джекдо, которую он даже не заметил, так как был поглощен созерцанием Хелен.

Сквозь снежную завесу холодной зимы, пришедшей, наконец, после необычно теплых для этого времени года дней, ворота замка Саттон издали казались черным кружевом на фоне распростершегося кругом белого покрывала. Но, по мере того как самая большая и прочная карста генерала Уордлоу приближалась к замку, громыхая массивными колесами, ворота постепенно приобретали иной вид. Они стали высокими, темными и угрожающими; за ними угадывался не слишком дружелюбный дом, в который непросто было войти.