С поразительным для такой степени опьянения проворством Геза поднялась, обошла стол и ухватила меня за мое хозяйство. Инстинктивно дернувшись, я все же усидел на месте. Лучше уж в таком положении не двигаться. Мало ли что… Тем более что пальцы Гезы сжимались все сильнее.

— На ощупь недурственно. — Она бесстыже осклабилась. — И встает сразу же, едва дотронешься! Хотя чего удивляться, — заплетающимся языком резюмировала она, — ты же молодой! Вон Осселя в постели больше подушка волнует, чем я. Так что, не побрыкаться ли нам с тобой?

Она вплотную прислонилась ко мне и уже раскрывала губы для поцелуя. Я невольно отпрянул, от души жалея, что сижу не на табурете, а на стуле со спинкой.

Впрочем, в другой обстановке я без колебаний ответил бы на ее зов. Геза была от силы лет на шесть старше меня, то есть тридцати ей явно стукнуть не успело. Осселю под сорок, он был для меня не просто другом, а кем-то вроде отца или старшего брата. Но Гезе можно было дать куда больше — болезни и спиртное сделали свое дело: все лицо ее прорезали глубокие морщины, а под некогда озорными глазами пролегли синеватые круги.

Подойдя к Гезе, Оссель оттащил ее от меня. Между ног у меня после ее поползновений побаливало. Женщина, не удержавшись на ногах, грохнулась на пол. И тут же снова страшно закашлялась. У ног Осселя образовалось розоватое пятнышко мокроты.

— Я уж лучше пойду, — охрипшим голосом объявил я. Решительно поднявшись из-за стола, я шагнул к двери. — Увидимся в понедельник в Распхёйсе. Пока, Оссель!

Я уже выходил в коридор, когда Геза, пошатываясь, поднялась с пола, бросилась мне вслед и вцепилась в рукав.

— Я с тобой! — умоляюще прошептала она. — Не оставляй меня с этим старым хряком, который только и знает, что храпеть ночь напролет, как извозчик!

— Это ни к чему! — беспомощно пробормотал я, тщетно пытаясь высвободиться из ее цепкой хватки.

— Я тебе такое покажу, ты уж не сомневайся! — заверила меня Геза. — И в ротик возьму, если пожелаешь, и…

Сгорая от охватившего меня стыда, я продолжал сражаться с ее цепкими, будто когти, пальцами.

Конец этому положил Оссель. Он без всяких церемоний сграбастал свою возлюбленную и отшвырнул ее в угол темного прохода. Короткий вскрик, и врассыпную бросились темные твари — крысы.

Геза наградила Осселя такой площадной бранью, которой я доселе из уст женщины не слыхал. Стали раскрываться двери, заинтригованные соседи по очереди высовывали головы наружу. Оссель потащил не перестававшую браниться Гезу назад в свою каморку.

Я впопыхах попрощался с Юкеном и поспешил убраться подобру-поздорову, оставив приятеля с крысами и чахоточной алкоголичкой. И с картиной, где был изображен тот, кто сегодня угодил в мертвецы.

Глава 3

В карцере без окон. Эпизод первый

Хотя я тоже, если уж говорить начистоту, принадлежал к числу обитателей пресловутого квартала Йордаансфиртель, которого все приличные жители Амстердама сторонились, с квартирой мне повезло куда больше, чем моему приятелю Осселю Юкену. Вдова Йессен, добродушная женщина, питавшая граничившую с жалостью симпатию ко всем живописцам без гроша за душой, сдавала мне комнатку в верхнем этаже дома. Жилище мое было просто дворцом в сравнении с каморкой, которую занимал Оссель, тем более за ту же плату. Помещение было просторным и, благодаря самоотверженным хлопотам вдовушки Йессен, опрятным. Два широких окна выходили на север, благодаря чему в комнате всегда господствовал мягкий рассеянный свет, который так ценят художники.

В воскресенье, когда стоявшее на безоблачном небе августовское солнце щедро освещало улицы и каналы Амстердама, я вознамерился воспользоваться погожим выходным днем. Сразу же после церковной службы, куда я сопровождал мою квартирную хозяйку, я принялся смешивать краски, чтобы продолжить работу над картиной, начатой несколько дней назад и изображавшей доки Ост-Индской компании. Я рассчитывал, что картину можно будет потом с легкостью всучить какому-нибудь высокопоставленному чиновнику упомянутой компании или вовсе директору. И хотя за прошедшие пару лет мне куда больше времени пришлось провести в Распхёйсе, а не за мольбертом, я по-прежнему не расставался с надеждой в один прекрасный день распроститься с исправительным заведением и всецело посвятить себя живописи.

Незаметно миновали часы, но стоило мне окунуть кисть в лазурь, чтобы подцветить воды порта, как я невольно замер — перед моим внутренним взором вновь возникла картина из камеры красильщика Мельхерса.

Я продолжал размышлять о том, кто из учеников Рембрандта мог быть автором этого полотна, но ни к какому вразумительному выводу так и не пришел — я просто не был знаком ни с учениками Рембрандта ван Рейна, ни с их работами. Возможно, схожесть стиля этой картины со стилем Рембрандта была чистой случайностью, может, ее автор и в глаза самого Рембрандта не видел, а просто копировал его стиль.

Размышления о чужой работе настолько поглотили меня, что я позабыл о своей собственной. Задумчиво водя кистью по холсту, я не раз ошибался, выбрав явно неверный оттенок цвета.

К полудню я оставил это самоистязание, решив отправиться на прогулку. Я смешался с толпой гуляющих, невольно подслушивая их разговоры. Главными темами был чудовищный акт преступления, совершенный Гисбертом Мельхерсом, и его самоубийство. Стало быть, инцидент, происшедший позавчера в Распхёйсе, уже успел стать всеобщим достоянием.

Прибыв на следующее утро в Распхёйс, я убедился, что Оссель еще не приходил. Во всяком случае, его нигде не было видно. Что ж, по-видимому, и в воскресенье было выпито немало, стало быть, мог и проспать. Но куда любопытнее было другое — товарищи по работе глазели на меня так, словно у меня за эти выходные отросли рога.

Не утерпев, я спросил Арне Питерса:

— Что все-таки произошло? Чего это они меня разглядывают?

Явно смущенный, Питерс теребил воротничок, будто ему воздуха не хватало.

— Ты тут ни при чем, Корнелис, — ответил он мне наконец. — Это все из-за Осселя.

— Ну и что тут такого? Все мы иногда опаздываем на службу по понедельникам.

Питерс посмотрел на меня как на слабоумного:

— Опаздываем? При чем тут опоздания? Он никуда не опоздал, а уже давно здесь сидит!

— Да? И где же он? Я что-то его не видел?

Питерс ткнул пальцем вниз:

— А он там, в темном карцере.

— Какого дьявола ему там понадобилось? Кого туда посадили?

Этот знаменитый карцер снискал репутацию самого ужасного места в Распхёйсе. Кое-кого из преступников сажали туда, пока начальник тюрьмы не решал вопрос об их дальнейшем размещении. А чаще всего там оказывались наиболее буйные наши обитатели. Карцер представлял собой каменный мешок без окон, сырой, холодный. Посидев в нем малость, все сразу становились на удивление покорными и сговорчивыми. Впрочем, находились и такие, кто задерживался там на несколько суток, не общаясь ни с одной живой душой, получая раз в день жбан воды да краюху хлеба.

Арне Питерс долго смотрел на меня. Потом, запинаясь, проговорил:

— Так ты ничего не знаешь, выходит! Боже мой, так ты на самом деле ничего не знаешь?

Я глубоко вздохнул.

— Арне, скажи мне наконец, что стряслось?

— Оссель вот уже с полуночи сидит здесь, у нас в Распхёйсе, да еще в темном карцере. Он тут с тех пор, как… как его сюда доставили.

Случается иногда такое, чего ты осмыслить просто не в состоянии — не желаешь осмыслить, хотя со слухом у тебя все в порядке. Вот примерно так и было в тот момент со мной. Я, не в силах вымолвить ни слова, уставился на Питерса.

— Что ты сказал? — наконец смог выдавить я.

— Корнелис, Боже праведный! Он убил ее!

— Кто кого убил? — так и не понял я.

— Оссель убил эту женщину. Как же ее?..

— Гезу? — напомнил ему я. И тут же нахлынули мерзкие воспоминания о недавнем вечере. — Ты имеешь в виду Гезу Тиммерс?

Питерс энергично закивал, радуясь, что в конце концов сумел втолковать мне, в чем дело.

— Именно ее я и имею в виду. Его сожительницу. Они ведь с Осселем… ну, ты понимаешь…

— Да, верно говоришь. Но как это случилось, Арне?

Физиономия Питерса сначала вытянулась, потом скривилась. Вероятно, такое выражение лица должно было означать глубокую скорбь или по меньшей мере озабоченность.

— Подробности мне неизвестны, — ответил он. — Известны только показания соседей Осселя. Они с этой Ге-зой крупно повздорили, это произошло в субботу вечером. Потом лаялись все воскресенье. И вот вчера несколько соседей, которым уже невмоготу стало через стенку слушать, как они друг друга грязью поливают, вломились в комнату к Осселю. И опоздали — тот уже склонился над Гезой. Мертвой. Оссель несколько раз кряду ударил ее головой о стенку — вот у нее череп и раскололся, будто яичная скорлупа. Он-то вон какой здоровяк!

Я попытался представить себе эту сцену — и не смог. Я два года знал Осселя, и этот человек, ставший мне почти что отцом, не мог совершить ничего из того, о чем мне сейчас поведал Питерс. Никто не спорит, Оссель мог и разбушеваться, грохнуть кулачищем по столу, особенно пропустив стаканчик или два, но такое… И силенок у него вполне хватало, чтобы прикончить любого, не говоря уж об этой тщедушной Гезе. Но я дал бы руку на отсечение, что Оссель Юкен ни на что подобное не способен.

— А что… сам Оссель по этому поводу рассказал? — осторожно спросил я, страшась ответа на свой вопрос.

— Он во всем признался.

— И в том, почему ее убил?

— Нет, мне об этом ничего не известно. Рассказывают, что, как только его взяли, он рыдал и все бормотал, что убил Гезу. А с тех пор как его сюда привезли, молчит как рыба. Может, палач пытками развяжет ему язык.