Не в силах сдержаться я улыбаюсь при этой мысли, теребя край салфетки.

— Что тут смешного? — Кайден складывает ладони на поверхности стола, и при этом задираются нижние края его рукавов. Его запястья снизу покрывают крошечные белые линии, поэтому он быстро одергивает их вниз, чтобы спрятать. — Да ладно, расскажи, отчего ты так улыбаешься.

— Ничего особенного. — Я поднимаю к нему свой взгляд. — Я просто подумала о том, что сказал бы отец, если бы узнал, что его задний бегущий оказался курильщиком.

— Думаю, ему это известно. — Кайден наклоняется над столом, придвигаясь ближе ко мне. — Похоже, он всегда знал о наших недостатках, но никогда ничего не говорил.

— Да, наверно, так оно и было. Однажды он застал моего брата за курением и посадил его под домашний арест на очень долгое время.

И почему я все это ему рассказываю? Это на меня не похоже. Я опускаю подбородок и сосредотачиваюсь на списке закусок.

— Кэлли, прости, — внезапно говорит он, прижимая ладонь к столу и двигая ею в мою сторону. Когда его пальцы касаются моих костяшек, я чуть не задыхаюсь.

— За что? — Мой голос звучит сдавленно.

— За то, что не поблагодарил тебя... за тот вечер.

Он накрывает своей большой ладонью мою.

На мгновение мне нравится ощущение его тепла, но потом меня отбрасывает в то место, засевшее у меня в голове, где я в ловушке и без сил.

— Все в порядке. — Я выдергиваю руку и прячу ее под стол. Мой пульс зашкаливает, когда я смотрю в меню. — У тебя был трудный вечер.

Он ничего не говорит, лишь убирает руку. Я не гляжу на него, потому что не хочу видеть отвращение в его глазах.

— Как думаешь, если я попрошу у них гамбургер, они смогут его приготовить? — спрашивает он, равнодушно меняя тему.

Хмурясь, я переворачиваю страницу меню.

— А написано, что у них есть гамбургеры?

— Нет, я пошутил. — Он рассматривает меня через стол. — Можно кое-что у тебя спросить?

Я осторожно киваю.

— Конечно.

— Почему ты приехала в колледж раньше? — спрашивает он. — Многие стремятся на лето и вечеринки остаться дома.

Я пожимаю плечами.

— Для меня там ничего не осталось, за исключением родителей, и, похоже, пришло время уезжать.

— У тебя немного друзей, да?

Его лицо захлестывают воспоминания, когда он начинает складывать вместе все кусочки моей печальной жизни.

К счастью, к нам присоединяются Сет и Люк прежде, чем он может попытаться выудить больше информации. От них пахнет дымом, и они выглядят эйфорически счастливыми.

— Не-а, их не очень много на территории кампуса, — говорит Сет, садясь и разворачивая салфетку, обернутую вокруг столовых приборов. — А если и много, то обычно охрана их разгоняет.

Люк разворачивает к себе небольшую пластиковую подставку с изображением пива на ней.

— Ага, в нашей школе все время происходило такое дерьмо. Как, когда мы разожгли огромный костер, но тут появились копы и всех замели.

— В больших неприятностях оказался? — спрашивает Сет, глядя на свои часы на запястье.

— Не очень. — Люк засовывает в рот зубочистку. — В нашем городе копы обычно не сильно наседают на футболистов.

— Понятно, — бормочет Сет, кидая на меня косой взгляд, и я отвечаю ему сочувствующей улыбкой.

Ноги Кайдена продолжают толкать меня под столом, и мне хочется попросить его перестать, но я даже не могу посмотреть на него. Я взволнована, потому что какой-то части меня это нравится. Я теряю контроль над своими чувствами, и мне отчаянно нужно снова их удержать.

Возвращается официантка и записывает наш заказ. Я стараюсь изо всех сил и заказываю комплексный обед, намереваясь съесть его целиком. Но когда нам приносят еду, у меня сводит живот, и сразу видно, что я это сделаю, как и всегда.



Глава 3

№ 52 . Рискни уже, ради Бога

Кайден

Прошла неделя с тех пор, как началась учеба. Занятия — словно заноза в заднице. Меня предупреждали, что в колледже будет труднее, но я никогда не готовил себя к тому, что потребуется самостоятельная работа. Между учебой и практикой у меня вообще нет времени, чтобы сосредоточиться на чем-то в своей жизни.

Я дважды пересекался с Кэлли с тех пор, как мы ели в ресторане, и каждый раз она меня избегает. Она в моем классе по биологии, но сидит в конце, как можно дальше ото всех, сосредоточившись на ручке и бумаге. Должно быть, у этой девчонки вся тетрадь исписана лекциями, учитывая то, как она на них зациклена.

Я стараюсь не смотреть на нее, но большую часть времени ничего не могу с собой поделать. Так захватывающе наблюдать за тем, как она ни на кого не обращает внимания. Было бы приятно затеряться в своих мыслях вместо того, чтобы все время беспокоиться о какой-то ерунде.

Я уже готов пойти на занятие, говоря себе, что мне нужно оставить Кэлли в покое, как мне на телефон звонит отец.

— Ты оставил свое барахло в гараже, — первое, что он мне говорит.

— Прости, — извиняюсь я, заставляя себя дышать, когда беру учебники. — Но я думал, что мама разрешила.

— Твоя мать не имеет права голоса в таких вещах, — резко говорит он. — Если хочешь хранить свой хлам здесь, то должен спрашивать у меня. Боже, сколько раз ты еще все испортишь прежде, чем перестанешь?

Мне хочется поспорить, но он прав. Я больше все порчу. Следующие пятнадцать минут я позволяю ему вымещать на меня злобу, отчего снова чувствую себя чертовым ребенком.

Повесив трубку, я гляжу на себя в зеркало над комодом, анализируя каждый шрам на лице, пока оно не превращается в один большой шрам. Внезапно вся эта злость вырывается из меня, и я начинаю колотить комод, пока один из ящиков не вылетает. Вещи Люка рассыпаются по всему полу: зажигалки, фотографии, несколько станков и лезвие для бритвы. Он ненавидит, когда его вещи разбросаны, и придет в бешенство, увидев такой беспорядок.

Я быстро складываю все обратно, пытаясь привести их в порядок, и делаю вид, что не замечаю белого слона, глядящего на меня с лезвия, когда поднимаю его с пола. Но я могу думать лишь о нем, держа в своей ладони и уговаривая себя не использовать его.

У меня дрожит рука, когда разум уплывает к тому времени, где я не был таким; где я думал, что, может быть, просто может, все в этой жизни не должно вращаться вокруг боли.

Мы с моим старшим братом Тайлером возились в гараже. Ему было около шестнадцати, а мне — восемь. Он работал над мотоциклом, который купил на скопленные с летней работы деньги.

— Знаю, что это кусок дерьма, — сказал он мне, схватив гаечный ключ из ящика с инструментами в углу. — Но он позволит мне добраться до других мест, подальше отсюда, чего я чертовски сильно хочу.

Он целый день ссорился с отцом, и у него на руке виднелся огромный синяк и порезы на костяшках пальцев. Я слышал, как они спорили, а потом били друг друга. Хотя это было нормальным. Жизнь.

— Почему ты хочешь уехать? — спросил я, крутясь вокруг мотоцикла. Он не был блестящим или каким-то таким, но казалось, что с ним могло быть весело. Если он мог кого-то увезти отсюда, то должен быть чем-то особенным. — Это из-за отца?

Довольно сильно он кинул в ящик инструмент и провел руками по своим длинным каштановым волосам, из-за которых выглядел как бездомный, ну, или, по крайней мере, так говорил отец.

— Однажды, приятель, когда ты немного подрастешь, то поймешь, что все в этом доме — одна чертовски большая ложь, и захочешь убраться отсюда ко всем чертям, чего бы тебе это ни стоило.

Я встал на ящик и взобрался на мотоцикл, схватившись за ручки и перекинув через него свою короткую ногу.

— Ты возьмешь меня с собой? Я тоже хочу уехать.

Он обогнул мотоцикл сзади, присев на корточки, чтобы проверить шины.

— Да, приятель, возьму.

Я нажал на дроссель, сделав вид, что еду, и на секунду мне открылась возможность жизни без боли.

— Обещаешь?

Он кивнул, а сам в этот момент занимался воздушным манометром.

— Да, обещаю.

Оказалось, что мой брат — лжец, как и все остальные в доме. Закончилось тем, что он съехал и оставил меня, потому что предпочел пить, чем разбираться с жизнью. Через несколько лет другой мой брат Дилан окончил учебу и уехал из дома. Он поменял номер телефона, никому не сказал, куда уезжает, и никто с тех пор ничего о нем не слышал, хотя я не уверен, что кто-то особо его искал.

К тому времени мне было двенадцать, и я был единственным оставшимся ребенком в доме. Это означало, что я стал главным объектом ярости отца, что сделалось для меня ясным в тот вечер, когда Дилан собрал свое барахло и ушел. До этого избиения не были слишком сильными: пощечины по лицу, порка ремнем, а иногда он бил или пинал нас, но достаточно сдерживал себя, чтобы нам было чертовски больно, но при этом ушибы можно было спрятать.

Я смотрел, как Дилан выезжал с подъездной дорожки и уезжал по дороге в темноту, прижав лицо к окну и жалея, что я не с ним в машине, хотя мы с Диланом никогда и не были близки. Мой отец зашел с улицы, принеся с собой холодный ночной воздух. Всю дорогу к машине он орал на Дилана, говоря ему, что он гребаный придурок, потому что бросил футбольную стипендию и отказался играть в команде.

— На что ты уставился, черт возьми?

Он хлопнул входной дверью так сильно, что на пол упал семейный портрет, висящий над облицовкой.