– Робя, да это цыган, кажись…

– Ах, харя черномазая! Красть сунулся?

– Держи его! Держите, черти! Как есть удерет!

– А-а, нечисть, кусается!

– За хозяином бегите! Да вяжите кромешника, вожжами вяжите!

«Убьют ведь», – подумал Илья, тщетно пытаясь выбиться из кольца мужиков. Спасало его пока лишь то, что, сгрудившись кучей, они мешали друг другу. Сзади кто-то, изловчившись, снова прыгнул ему на спину. Илья размахнулся было, но за плечи его схватили сразу четверо, и он понял, опуская руки, что это – все.

И вдруг отчаянно взвизгнули створки ворот. Несколько темных фигур ворвались во двор, и до Ильи донесся страшно знакомый, пронзительный голос:

– Чавалэ, чавалэ-э-э! Наших бьют!

Услышав это, Илья – откуда силы взялись? – рванулся из держащих его рук, прыгнул к воротам. Рядом рявкнуло по-цыгански с десяток голосов, луна вышла из-за облака, и в ее свете Илья увидел Митро и Ваньку Конакова, стоящих спина к спине и размахивающих цепями. По земле, молотя друг друга, прокатились визжащий по-поросячьи Кузьма и огромный мужик. У ворот шло настоящее побоище, в сцепившемся клубке Илья успел разглядеть лишь чью-то бороду и оскаленную, зверскую рожу Ефима Дерунова. Илья кинулся было на помощь, но страшный удар сзади оглушил его, свалил на землю. Кровь теплой волной хлынула на глаза, острая боль пронзила голову. «Господи, мама моя!» – взмолился Илья, неожиданно вспомнив давно умершую мать. Сквозь рубаху просочился ледяной холод земли, и луна над головой погасла.


– Барыня, Иван Архипыч возвернулись! – завопила Катька, вбегая в горницу.

Лиза, сидящая за столом в розовом атласном платье и новой шали, подняла на нее глаза.

– Шутишь? – тихо спросила она.

– Какое! Вот вам крест святой! Внизу уж, подымается!

– А… Илья?

– Сбежал ваш Илья, не волнуйтеся! Что ему, дьяволу, будет! – Катька забегала по горнице, суетливо убирая со стола бутылку вишневой наливки, хрустальные стаканы, блюдо с пирогами. Лиза не помогала ей. Прямая, как столбик, она сидела за столом и остановившимися глазами смотрела в угол, на иконы. Катька бросила посуду, кинулась на колени перед Лизой, схватила ее за руки.

– Лизавета Матвевна, свет мой, не губите! Стягайте новое платье да в постелю лезьте скорейча! Не ровен час, догадается тигерь ваш! Что мы с вами делать-то станем? Стягайте платье, барыня, голубушка!

– Тигерь… – шепотом повторила за ней Лиза. Словно во сне, встала, позволила Катьке расстегнуть крючки на платье, сама отнесла в комод шаль. Она казалась спокойной, но глаза ее по-прежнему смотрели в одну точку, а губы беззвучно шевелились.

Катька, запихнув злополучное платье под кровать, с беспокойством посмотрела на свою барыню.

– Сделайте милость, послушайте меня – ложитесь. Да не забудьте разудивиться, когда сам взойдет! На шею киньтесь, заголосите, как положено. А там видно будет!

– Я лягу, Катя, лягу. Поди, – Лиза села на край постели. Катька недоверчиво посмотрела на нее, открыла было рот, но в это время скрипнула дверь.

– Пошла прочь, дура! – раздался из коридора низкий, тяжелый голос, и Баташев шагнул через порог. Он был сильно пьян, и в горнице сразу запахло сивухой.

– Ну, здравствуй, женка, – хрипло сказал он. – Спишь, что ли? Ждала?

Лиза молча смотрела на него. Катька из-за спины Баташева подавала ей отчаянные знаки, но Лиза не шевелилась. Ее пальцы судорожно сжимали край шелкового одеяла.

– Онемела, коровища? – уже сердясь, спросил Иван Архипыч. – Аль не рада? Шесть месяцов не видались…

– А по мне и еще бы столько же – не заплакала б… – сквозь зубы сказала Лиза.

Катька ахнула, закрывая глаза. Баташев покачнулся. С угрозой спросил:

– Чего?

– Да чего ж ты явился, змей… Кто ж тебя ждал-то тут? – ровно, не повысив голоса, спросила Лиза. Она все также не шевелилась, но ее пальцы быстро сжимали и выпускали одеяло. Широко открытые глаза глядели куда-то вбок, через плечо мужа. Баташев в упор, изумленно рассматривал ее.

– Кто ж тебя ждал-то? – вдруг тонко, по-птичьи выкрикнула Лиза. Вскочила, и Баташев невольно отшатнулся. – Мучитель, царь Ирод, каторга моя… Когда же смерть ко мне придет?! Чтоб не видеть мне тебя и не слышать боле! Сдохни сам аль меня убей, не в силах я на тебя смотреть! Сил нету!

– Ах, сука!!! – загремел опомнившийся Баташев. Рывком сдернул с плеч сюртук, швырнул его на пол, шагнул к жене, но она первой метнулась к столу, схватила что-то блестящее, острое.

– А-а-а-а, изверг! – пронесся по всему дому пронзительный визг. Следом – грохот, шум падения, ругань, Катькины вопли: «Иван Архипыч, грех! Помилосердствуйте, без ума она! Барин! Барин! Барин!!!»

Внизу мужики побросали мешки и колья, скопом кинулись в дом. А там уже упало на пол что-то тяжелое, страшно вскрикнула Катька. И наступила тишина.


Глаза не открывались, хоть убей. В висках словно засели горячие гвозди, затылок ломило. Во рту было сухо и кисло. «Дэвла, чего же так напился-то?..» Илья попытался приподнять голову, но в затылке выстрелило так, что он застонал сквозь зубы и снова опрокинулся навзничь. Подождав, повернулся, осторожно попробовал открыть глаза. По ним резко ударил свет из окна. Вскоре его заслонила встрепанная, повязанная красной тряпкой голова молодой цыганки.

– А-а, лебедь сизый, никак очухался… Ну что, чаво, живой ай нет?

Илья попытался ответить ей, но вместо слов сквозь зубы снова протиснулся хриплый стон. Цыганка, смеясь, тронула его за плечо.

– Молчи уж, недощипанный. Благодари счастливую судьбу свою, что жив. Да и меня заодно.

Она ушла, а Илья, стараясь не обращать внимания на разламывающуюся голову, начал вспоминать, что случилось и почему он валяется в доме этой цыганки. Последнюю он, впрочем, быстро вспомнил. Это была Феска с Рогожской, жена младшего из братьев Деруновых.

После Фески понемногу всплыло в памяти и остальное. Илья вспомнил, как пришел к Лизе, как неожиданно приехал Баташев. Вспомнил перегороженный подводами двор, лунный свет, размахивающие цепями фигуры. Страшный удар по голове и сырую, холодную землю под лопатками. Но после этого начиналась черная яма. Промучившись с полчаса, Илья прикрыл глаза, твердо решив больше ни о чем не думать. Но когда в комнату снова вошла Феска, он окликнул ее:

– Анфиса! Я что, с ночи тут валяюсь?

– С но-о-очи? – прыснула Феска. – Да ты, яхонтовый, здесь уже третий день мешком отдыхаешь!

– Ошалела?! – дернулся он, и голову снова пронзило болью.

Феска с хохотом закричала в открытую дверь:

– Да живой, живой ваш недощипанный… Очухался! Заходите, чавалэ!

В комнату, заслонив на миг свет, шагнул Митро. Следом юркнул Кузьма.

– И вправду, оживел, – с удивлением сказал Митро, садясь на пол и оглядывая Илью. – А лежал совсем мертвым телом. Мы уж думали за попом бечь… Все ж таки бог дураков любит!

– Вы откуда взялись тогда? – с трудом выговорил Илья.

Митро усмехнулся.

– Варька сказала. Видишь, знала, где тебя искать.

– Варька?.. – Илья запнулся, опустил глаза. Чуть погодя спросил: – Сама-то она где?

– Здесь, за стенкой. Уморилась рядом с тобой сидеть, заснула. Шутка ли, трое суток не ложилась. Уж реветь устала, икала только. Наказал же бог братом без мозгов…

Илья молчал. Митро хмурился, тер кулаком лоб.

– Мы-то ведь знали, что Баташев возвращается, – наконец сказал он. – Еще днем по Сухаревке слух прошел, вот он, – Митро кивнул на Кузьму, – принес. Баташев с мужиками с утра через Крестовскую приехали и в трактире остановились, да так, что до самой ночи. Кузьма с Сушки прибежал и раскричался, что Баташев приехал и надо готовиться всем хором к нему в Старомонетный ехать, величать! Мы обрадовались было, а Варька твоя вдруг вся побелела да как зайдется… Вот тебе крест, морэ, – в жизни не думал, что твоя сестрица так вопить может!

– Может, когда хочет… – Илья покосился на Варьку, вошедшую и тенью замершую у порога. По измученному, с черными тенями у глаз лицу сестры было видно, что она так и не выспалась.

– Мы сразу тебя искать кинулись, – продолжал Митро. – И по Тишинке бегали, и по Сушке, и Конную площадь сверху донизу облазили, и по кабакам… Нету цыгана, и все тут! А время-то к ночи. Тогда прихватили мы Конаковых, Деруновых, Дмитриевых Гришку да Семена – и всем обществом прямо на Полянку, думали у ворот перехватить. Только опоздали малость – тебя там уже метелили. Уж не знали, что и делать, мужиков-то тоже немало было. Слава богу, Кузьма не растерялся. Дрын от ворот схватил, заорал дурниной – и в ворота! Ну, и мы следом. А там тебя как раз колом по башке огрели. Еле успели тебя подхватить и сбежать. Кузьму чуть было не скрутили. Да он, бес мелкий, извернулся, цапнул там кого-то и выдрался. Никого наших не поймали. Но ты как мертвый был, и мы тебя побоялись домой нести, отволокли в Рогожскую, к Деруновым. И что у тебя за страсть такая – в газеты попадать? Полгода всего в хоре – а уж второй раз…

– Спасибо. Долг за мной.

– На том свете угольками воротишь, – ухмыльнулся Митро. И тут же снова нахмурился: – Не мое, конечно, дело, морэ… Но почему у вас узлы в горнице стоят? Съезжать, что ли, собрались?

Илья покраснел. Искоса взглянул на Варьку. Та в ответ беспомощно пожала плечами. Митро с подозрением наблюдал за братом и сестрой.

– Съезжать собрались, я спрашиваю?

– Да вот… – Илья опустил голову. – Ты извини, так уж вышло… В табор уезжаем.

– А мне сказать – язык отсох? – зло спросил Митро. – Чего боялся? Повисну я, что ли, на тебе? То я не знаю, что у вас, таборных, весной мозги переворачиваются. Да проваливай куда хочешь, черт с тобой! Сколько волка ни корми…

Илья молчал. В наступившей тишине отчетливо слышалось тиканье старых часов. Из-за стены доносилось негромкое пение Фески. С улицы раздался хриплый крик разносчика: «Моро-о-ожено щикалатно-сливошно… Морожен-но!..» По полу полз солнечный луч, в котором кружилась пыль. «Мороженого бы сейчас…» – подумал Илья. Но вслух высказать эту мысль не решился и, глядя на пляску пылинок, спросил: