— Ты чего, милая, день перепутала? — спросила она у мадам Савиной.

Проходивший мимо мужчина, окинул сочувственным взглядом Веру Николаевну, и бросил в ее раскрытый портфель пятьдесят копеек.

— Что? — мадам Савина протянула руку вслед неизвестному жертвователю, но он уже скрылся в толпе, тогда она повернулась к тетке. — Что вы говорите?

— День, говорю, ты перепутала! — повторила та.

— В смысле? — наморщила брови Вера Николаевна.

— Рвать и жечь современных писак приходи завтра, а сегодня все ваши митингуют перед зданием библиотеки, — терпеливо объяснила протестующая с плакатом «Ленин, Сталин, Партия!». — Тебе туда, наверное. Торопись, а то потом скажут, что ты не с начала пришла, и ни хрена не заплатят.

— Ничего не понимаю, — тряхнула головой мадам Савина.

Решив не вступать в диалог с пожилой коммунисткой, Вера Николаевна гордо расправила плечи, откашлялась и неожиданно громким и звонким голосом выкрикнула:

— Граждане! Со всех сторон на наших детей обрушивается порнография! Они уже проходят ее в школах, где равнодушные учителя выдают это грязное явление за мировую художественную культуру; по мы забыли, что Фрагонар, Фальконе и Леверенс — это всего лишь грязные порнографы, рисовавшие сальные картинки для вельможного разврата…

Остальные протестующие разом прекратили все свои разговоры и столпились вокруг мадам Савиной. Воодушевленная успехом, Вера Николаевна с жаром продолжила:

— Так, на сто пятнадцатой странице учебника по истории музыки, для пятого класса детской музыкальной школы помещен интимный портрет Луизы О'Мэрфи, пятнадцатилетней любовницы Людовика Возлюбленного, работы знаменитого порнографа Буше…

— Эй! — грубо прервал мадам Савину бородатый мужик в вытянутом коричневом свитере. — А ну, вали отсюда!

— Зачем ты так? — встряла соседка Веры Николаевны по протестному ряду. — Женщина просто дни перепутала и места…

— Идиотка, — хихикнул кто-то в заднем ряду.

— Как вы смеете?! Я имею право выражать свой протест… — возмущалась мадам Савина, когда ее тащили в сторону подземного перехода.

— Давай, давай, топай, — подтолкнул опальную учительницу музыки мужик в свитере. — Нам тут только больных не хватает…

— Я вам покажу, — кисло буркнула ему вслед Вера Николаевна и побрела прочь.

Последняя надежда на митинг у библиотеки…

Возле большого серого здания мадам Савину ждал приятный сюрприз. Человек пятьдесят с плакатами: «Нет порнографии и копрофагии!». Правда, Вера Николаевна никак не могла вспомнить, что такое «копрофагия»… Но для счастья ей было вполне достаточно и первой части лозунга.

— Нет порнографии! — выкрикнула она, присоединяясь к митингующим.

Подняв над головой свой «плакат», мадам Савина влилась в общий хор: «Долой грязных писателей и художников! Даешь чистое искусство! Нет порнографии!».

— Извините, — кто-то дергал Веру Николаевну за рукав.

Она опустила глаза и увидела девушку небольшого роста, в модных позолоченных очках. В руках у девушки небольшой планшет с листами бумаги и ручкой.

— В чем дело? — раздраженно спросила мадам Савина. — Я что, не в тот день пришла?

— Нет, все правильно, — успокоила ее девушка, — просто вы у меня не зарегистрированы. Как ваша фамилия?

— Савина, — недоуменно ответила Вера Николаевна.

Девушка пробежала глазами списки, потом еще раз…

— А, вы, наверное, вместо Куликовой! — воскликнула она. — Все понятно. Распишитесь тут, — регистраторша ткнула наманикюренным пальцем в какую-то строку.

— Но я же не Куликова! — мадам Савина приложила ладонь к груди.

— Да ничего страшного! — махнула рукой девушка. — Этого никто проверять не будет! Подписывайте.

Вера Николаевна машинально подписала.

— Спасибо, — отчеканила регистраторша и сунула мадам Савиной в руки конверт. — Здесь пятьдесят. Извините, но вы не с начала…

Девушка виновато поморщила нос.

— В следующий раз вовремя приходите, ладно? Чтобы мы до начала мероприятия вас зарегистрировали. Хорошо?

Не дождавшись ответа, регистраторша сделала два шага назад и пропала среди митингующих!

Конверт оказался незапечатанным. Вера Николаевна заглянула внутрь и увидела там… пятьдесят рублей.

Опечаленная мадам Савина опустила свой плакат и побрела прочь.

* * *

Ариадна Парисовна крепко надавила на кнопку вызова дежурного.

Когда в окошечке появилась бритая голова, потомственная ведьма тут же сунула ей в нос книжечку.

— Санитарная инспекция! Плановый осмотр раздевалок и душевых! заявила она, стараясь говорить как можно громче и агрессивнее.

— Задолбали, блин-н-н… — ответил равнодушно-раздраженный голос из-за двери.

Стальная конструкция плавно, без скрипа, отворилась, и госпожу Эйфор-Коровину впустили внутрь.

— Паспорт давайте, — переплюнул через губу дежурный, не отрывая глаз от телевизора.

Ариадна Парисовна сунула ему в руки документ и внимательно оглядела помещение.

Проходная из стали и бетона, с камерами наблюдения, автоматическими турникетами, металлоискателем. Будка охраны за толстым, пуленепробиваемым стеклом, крутящийся стальной лоток для документов, как в железнодорожной кассе, переговорное устройство…

— Выходить будете, пропуск сдайте, — дежурный, не глядя на потомственную ведьму, бросил ее паспорт вместе с разовым пропуском в лоток, нажал кнопку и через пару секунд автомат доставил его к Ариадне Парисовне. Отделавшись от посетительницы, охрана полностью погрузилась в просмотр спортивной передачи.

— Спасибо, — кивнула потомственная ведьма и спешно покинула проходную.

Оказавшись на территории АЭС, госпожа Эйфор-Коровина попыталась сообразить, где именно находится реактор. О ядерных реакторах потомственная ведьма знала очень немного. Пожалуй, только то, что очень большая доза радиации устраняет любые магические воздействия.

«Пойду прямо», — решила Ариадна Парисовна и двинулась к самому большому зданию.

На нем оказалась табличка «Администрация».

— Значит не здесь…

«Но уж в администрации-то должны знать, где у них реактор!» — подумала госпожа Эйфор-Коровина и решительно дернула ручку двери.

* * *

Лейтенант Миронов отгадывал кроссворд. Дежурство выдалось относительно спокойным. За весь день в КПЗ доставили только двоих женщин, да и те, похоже, городские сумасшедшие. Первую привезли около пяти часов дня из центра. Требовала остановить распространение порнографии и пресечь разврат в комитете по образованию, иначе грозилась поджечь себя. Однозначно, тронутая. Вызвали психиатра, но тот приедет только завтра. Лейтенант вздохнул, придется всю ночь слушать крики: «Нет порнографии! Нет растлению малолетних!».

Вторая задержанная — субъект поинтересней. Пробралась на атомную электростанцию и пыталась выяснить точное расположение реактора. Приехала на дорогой иномарке, на руках куча поддельных документов. По паспорту семьдесят один год, а со спины смотреть, так не больше двадцати пяти… Лицо, конечно, очень морщинистое.

Миронов даже подумал, что это может быть специальная грим-накладка, как в фильмах показывают, но проверять не решился. Да и зовут бабку, прямо сказать, не обычно. Фамилию с первого раза не выговорить. В общем, решили ее проверить по картотеке Интерпола, и заодно по линии внешней разведки. Вдруг шпионка или террористка? На курсах повышения квалификации Миронову так и сказали: «Ничего нельзя считать невозможным. При нынешнем развитии информационных технологий и обилии криминально-фантастических романов, возможно все!».

Госпожа Эйфор-Коровина сидела в «обезьяннике» и блаженно улыбалась.

— Вот теперь-то я точно никуда не пойду! Ну что, съел? — говорила она время от времени конверту из желтоватой, плотной бумаги, который лежал рядом с ней. — Потом меня отпустят, а ты останешься здесь!

Ха-ха! Тебя посадят, а меня отпустят, ясно?

Понимаешь?

На деревянной скамье, напротив потомственной ведьмы, сидела мрачная Вера Николаевна и настороженно следила за пожилой дамой, дразнящей конверт. Время от времени сама мадам Савина выкрикивала: «Нет распространению порнографии! Нет растлению малолетних!», иногда смотрела на «Романсы» Чайковского и добавляла: «Нет пропаганде гомосексуализма!». В такие моменты госпожа Эйфор-Коровина замолкала и, в свою очередь, настороженно глядела на возмутительницу спокойствия.

Внимание Веры Николаевны привлекли странные короткие бусы на шее у сумасшедшей старухи. Необработанные камни мерцали в темноте загадочным синим блеском; мадам Савина подумала, что это могут быть сапфиры, но тут же отказалась от такого предположения. Не может быть, чтобы душевнобольная бабка носила на шее сотню тысяч долларов.

— Эйфор-Коровина на выход! — раздался голос конвойного снаружи.

Дверной замок щелкнул, железяка отворилась.

— Письмо свое не забудьте! — крикнула вслед потомственной ведьме Вера Николаевна.

— Фиг его забудешь… — последовал загадочный раздраженный ответ.

Когда сокамерница сложила руки за спиной, мадам Савина успела заметить, что на правом запястье у бабки огромный серебряный браслет.

— Фамильные драгоценности? — спросила сама себя Вера Николаевна. Воображение быстро нарисовало бывшей учительнице музыки следующую картинку в стиле черно-белого кино: дореволюционная балерина уезжает в Париж, где умирает от голода, но не продает фамильные украшения, а передает их дочери. Ее дочь, перенеся все тяготы приютской жизни, войны, трудовых лагерей, чудом сохраняет украшения как память о матери… И вот, в разгар перестройки возвращается на историческую родину, чтобы восстановить память о своей матери, великой балерине…

В результате, мадам Савина так растравила себя воображением лирично-трагических образов под музыку Равеля, что по ее щекам покатились крупные слезы. Эх, какой автор сентиментальных романов пропал!