Особенно тяжело стало, когда в горах Румелии вдруг объявился лже-Мустафа и враги султанши немедленно подняли головы. После казни по приказу самого султана настоящего шехзаде Мустафы через несколько месяцев в горах Румелии объявился человек, очень похожий на принца. Это неудивительно, всем известно, что у Мустафы несколько двойников. Немедленно поползли слухи, что это и есть спасшийся Мустафа, он, мол, заподозрил неладное в срочном прибытии падишаха в войска и отправил в шатер к султану двойника, которого и казнили вместо шехзаде.

Заговорщики привлекли Махидевран, и та «признала» в лже-Мустафе своего сына. Бесполезно объяснять, что в пику султанше она признала бы сыном даже чернокожего старшего евнуха. Но не отправишь же глашатаев кричать об этом на всех рынках? И чем больше оправдываешься, тем меньше люди верят в твою невиновность – это Роксолана поняла давно. Она уже давно не боролась за людскую признательность, за доброе к себе отношение, поняла, что молву не переломишь, не переубедишь. Ни тогда, когда строила мечети и больницы, ни когда открывала бесплатные столовые и имареты в разных городах, ни когда давала деньги на строительство или очистку новых арыков для воды… никогда Стамбул не сказал слова благодарности. Иерусалим сказал, а Стамбул нет. Ее так и не приняли в родном городе ее детей, и Роксолана больше не пыталась понравиться никому.

Нет, в те страшные дни она боролась только за целостность империи и за самого султана. Обездвижен? Но ведь глаза-то живут! И руки теплые, бессильные, но теплые. Будет на то воля Аллаха, переборет болезнь, встанет и…

Следующая мысль должна бы испугать по-настоящему. Она столько всего сделала от имени султана, даже тугру поставила… Роксолана прекрасно понимала, что должно последовать за выздоровлением Повелителя – ее собственная казнь. Никому не дозволено заменять падишаха без его приказа, а уж подписывать что-то тем более. Роксолана знала, что ее жизнь будет длиться, только пока он болен, и при этом отчаянно боролась за выздоровление.

Но и тогда она не вызвала в Стамбул и не посадила на трон кого-то из своих сыновей, а ведь вполне могла бы. Рустем-паша привез самозванца с его сообщниками в Стамбул, но не рискнул казнить. Прекрасно понимая, что именем заключенного под стражу лже-Мустафы немедленно будет поднят бунт, Роксолана сама приказала казнить бунтовщика.

Никто, кроме личного лекаря султана иудея Иосифа Хамона и немых дильсизов-охранников, не подозревал, что султан лишь прикидывается совершенно беспомощным и что подпись он поставил сам, воспользовавшись тем, что безмерно уставшая жена попросту заснула, так и не сумев вывести все завитки тугры. Сулейман лежал, прикидываясь совсем больным, и изучал, кто как ведет себя в такой ситуации.

Конечно, на Роксолану свалилось тогда слишком много всякого: болезнь (она ведь тоже не подозревала о том, что не так уж Сулейман болен), необходимость от его имени решать государственные дела, а еще бунт лже-Мустафы и необходимость отдать приказ о его казни.

После султана слегла она сама: невыносимо болели внутренности, желудок сводило так, что не могла ни есть, ни пить неделями. Роксолана никогда не была толстой, но теперь остались кожа да кости. И зеленые глаза на исхудавшем лице, казавшиеся большими, даже огромными.

Но они все пережили, со всем справились. Конечно, Повелитель немолод, у него все чаще болит нога, но дух его силен и воля несгибаема.

Что же такого сообщил султану Келальзаде-паша?


– Я не знаю, как вел себя шехзаде Баязид, – честно призналась Роксолана, – шехзаде был в то время далеко от Стамбула, сначала вместе с вами в походе, а потом там, куда вы его отправили, Повелитель.

Султан почему-то несколько мгновений внимательно смотрел на жену, потом встал и сделал пару шагов по комнате. Роксолана тоже поднялась – когда Повелитель стоит, даже султанше негоже сидеть, особенно если ее вызывают вот так: почти официально и поздно вечером.

– Но я не из-за того тебя позвал.

Почему-то ей показалось, что Сулеймана чуть смущает необходимость произнести очередную фразу… В следующее мгновение Роксолана убедилась, что так и есть, но мысль о его смущении мгновенно отошла на задний план, настолько поразили слова султана:

– С завтрашнего дня Гульфем Султан будет жить в Топкапы.

– Кто?…

– Гульфем. Распорядись, чтобы подготовили покои.

Сказать, что обомлела, – значит, не сказать ничего. Гульфем – вторая кадина Сулеймана, вернее, была ею много лет назад.

Первой кадиной (неофициальной женой) Сулеймана была Фюлане, которая еще в его бытность наместником Кафы там родила шехзаде Сулейману сына – Махмуда, но умерла при родах. Двух следующих кадин – Гульфем и Махидевран – Сулейман взял себе в Манисе. Гульфем родила Мурада, а Махидевран – Мустафу. Тогда Сулейман был еще наследником престола, единственным у своего отца Селима, свергнувшего предыдущего султана Баязида. Селим – младший из сыновей и не мог надеяться когда-либо на трон, но победил всех: сначала заставил отца отречься от престола в свою пользу, потом уничтожил двух братьев и всех племянников. А потом очередь дошла до собственных сыновей и внуков, остался только Сулейман и его мальчики.

Благодаря отцу у Сулеймана не было соперников, а потому, когда после восьми лет правления умер сам султан Селим, его единственный сын Сулейман стал султаном без помех.

А потом, уже в Стамбуле, в его жизни появилась Роксолана, прозванная Хуррем, и затмила собой всех остальных.

Два старших сына Сулеймана – Мурад и Махмуд – умерли в год рождения старшего из сыновей Роксоланы, ее первенец был назван Мехмедом. Больше никто не рожал султану сыновей, а Роксолана родила Абдуллу, Селима, Баязида и Джихангира, и еще после первенца – дочь Михримах, ставшую любимицей отца. Абдулла умер в детстве, остальные выжили, только Джихангиру в младенчестве покалечили спинку, конечно же обвинив в этом мать, неспособную родить здорового малыша.

Они с Сулейманом любили своего Мехмеда, но наследником должен был стать Мустафа, он старший из сыновей, он достойный. Но все понимали, что отец назовет наследником Мехмеда, а потому старшего сына Роксоланы попросту заразили оспой, кроме него в Манисе в тот год умерли только двое слуг. Сулейман, твердо веривший, что такие болезни, как оспа и чума, – наказание Аллаха, и если вины нет, то и опасаться не стоит, расследование проводить не стал. Роксолана не верила в это наказание, но что она могла? Нет, смогла: исполнителя установили, но он сам умер вместе с Мехмедом, а заказчики остались безнаказанными.

Через десять лет Сулейман в походе казнил Мустафу за то, что сорокалетний шехзаде устал ждать своей очереди на трон и начал подписывать свои бумаги как «Султан Мустафа». Это было равносильно покушению на законную власть, Сулейман такого не прощал.

Махидевран давно жила с сыном и внуками сначала с Манисе, потом в Амасье, а теперь вот подле его могилы в Бурсе. Гульфем осталась в Старом Дворце, когда Роксолана организовала свой переезд во дворец Топкапы к Сулейману.

Гульфем в Топкапы означает, что султан решил возродить уничтоженный Роксоланой гарем?!

Вида не подала, поклонилась как положено:

– Как прикажете, Повелитель. Какие покои подготовить для Гульфем Султан?

Гульфем давным-давно перестала быть «Султан», как только умер ее единственный сын, таков обычай. Но Повелитель вправе хоть жениться на ней, кто может возразить Тени Аллаха на Земле?

– Сама реши.

– Как много с ней переедет служанок? Извините, Повелитель, я спрашиваю, чтобы понять, сколько и каких комнат освобождать.

– Не знаю, отправь кого-нибудь в Старый Дворец, пусть поинтересуются.

– А… Гульфем Султан знает, что она переезжает?

Глаза султана сверкнули недовольством.

– Конечно знает, я сам ей приказал сегодня!

– Как скажете, Повелитель…

Удалилась не поворачиваясь к нему спиной, отвыкла от такого, но получилось ловко, не споткнулась.


За дверью сразу подозвала главного евнуха:

– Отправь кого-то в Старый Дворец, пусть спросят, сколько служанок переедет с Гульфем завтра.

Тот склонился, глядя виновато:

– Я уже сделал, госпожа. Четыре комнаты будет достаточно. Мы подобрали и почти подготовили.

Роксолана обомлела: все вокруг знали о переезде Гульфем, кроме нее?!

– Ты знал, что Повелитель решил вернуть Гульфем?

Евнух снова уставился в пол и виновато вздохнул:

– Да, госпожа…

– Почему же мне не сказал?!

– Я… я не думал, что вы не знаете. Решил, что просто не желаете этим заниматься.

Роксолана уже мерила быстрыми шагами коридоры дворца, направляясь к своим покоям. Внутри все сжалось, желудок снова свело.

– Какие комнаты вы подготовили?

Евнух объяснил. Он сделал все толково: постарался и Гульфем разместить так, чтобы обиды не было, и от султанши расположить подальше, лучше не придумаешь. Роксолане оставалось только кивнуть в знак согласия.

– Хорошо. Все сделано?

– Да, госпожа.

– С завтрашнего дня тебе придется звать госпожой Гульфем Султан.

– А вы?! – ахнул евнух.

– Я?… Я по-прежнему буду стараться делать все, что прикажет Повелитель. Иди проследи, чтобы все было готово, не то Гульфем Султан может быть недовольна.

Аббас не выдержал, у самых ее покоев все же поинтересовался:

– Госпожа, что произошло, почему Гульфем… Султан возвращается?

Роксолана мысленно усмехнулась его паузе перед словом «Султан», пожала плечами:

– Аббас-ага, Повелитель не объясняет свои поступки никому. Постарайся, чтобы у Гульфем Султан не было причин выражать недовольство.

– Все сделаю, госпожа.


В своей комнате просто опустилась на диван, не в силах даже двигаться.

Пятнадцать лет гарема просто не существовало – когда случился пожар, лишь чуть задевший помещения гарема в Старом Дворце, Роксолана сделала все, чтобы перебраться в Топкапы, причем безо всяких остальных наложниц. Оставшиеся в Старом Дворце не знали нужды ни в чем, у них не было одного: надежды, ни малейшей надежды стать султаншей.