Мистраль пошел на поворот. С.Т. больше не мог управлять конем, чтобы тот шел по ровному кругу. Ему было все равно, как он идет, — лишь бы это помогало нарастанию жара объятий. Ее распущенные волосы, мягкие и душистые, хлестали его по лицу. Он думал о ней и себе, о счастье быть вместе — все это время, пока галоп подчинял их своему ритму.

Он чувствовал, как прижимается она к нему, требуя освобождения, как ее учащенное дыхание тревожно, коротко бьется у его уха. Но сам он не мог двигаться, не мог преодолеть тот порог, за которым было освобождение от сладкой муки судорожных объятий. Его пальцы, сведенные до боли, вцепились в гриву Мистраля. Она дрожала и извивалась у его груди. Движение коня придвигало ее ближе каждый раз, как круп Мистраля вздымался, и С.Т. чувствовал, что сейчас погибнет от этого мучительного наслаждения.

— Стой, — он больше не мог. — Я хочу остановиться…

Он отпустил гриву, натянул поводья. Но всякая сноровка оставила его. Мистраль пошел боком, растерянный, раздраженный противоречивыми командами. С.Т. отодвинулся от Ли со стоном муки и, перехватив ее в талии, опустил на землю.

Шатаясь и путаясь в одеждах, они добрели до кучи свежих опилок. Мистраль попятился, отпрыгнул в сторону и помчался по манежу, но С.Т. не обращал на него внимания. Он был на грани помешательства, когда опустил жену на чистую, остропахнущую постель из опилок, и вновь прильнул к ней в яростном объятии.

Она рассмеялась. Он, поднявшись на локтях и схватив ее запястья, отвел в стороны руки и распростер под собой. Ее рубашка задралась, открывая грудь, и он увидел прилипшую к ее коже маленькую серебряную звездочку. Он поцеловал звездочку, поцеловал ее так же страстно, как все сейчас делал.

Он почувствовал в глубине ее жаркий отклик, судорогу наслаждения. И это в нем вызвало бурный мгновенный неотвратимый взрыв. Его тело как бы окаменело в послеощущении. Он с трудом выровнял дыхание. Опустил вниз голову, касаясь ее плеча. Он думал о своем ребенке, который уже был в ней.

Она гладила его голую спину, нежно прижимая к себе. Нежное, легкое ее дыхание щекотало его ухо.

— Мы назовем ее Солнышко, — проговорил он в ее волосы.

— Нет, не назовем, — подергала она его косичку. — Это мое имя.

— Тогда Солэр. Это созвучно.

Она провела рукой по его плечу.

— И очень красиво.

— Я научу ее ездить верхом. Я буду ее рисовать. Я нарисую вас обеих.

Он сжал кулак. То ли смеясь, то ли плача, он произнес:

— Я сойду с ума. Двадцать шесть спален. Бога ради! Что я буду с ними делать?

Ее пальцы заплясали по его коже.

— Построй нам дом, монсеньор, — сказала она. — И люби меня в каждой из них.