Луна окончательно потонула в низких облаках, и небо разродилось мелким, теплым дождичком. Он приятно холодил лицо, от крупа лошади шел пар.

До усадьбы Козловского он добрался быстро. За забором было темно и тихо, в сторожке тоже ни огонька. Значит, сторож уже спит. Заперся, конечно, старый греховодник. Придется выбить хлипкое оконце. Но и здесь судьба мироволила Шамберу. Створка одного из окон была приоткрыта, мало этому Аргусу днем свежего воздуха. Сторож не проснулся от легкого шума, так и принял смерть во сне. Нож легко вошел в его дряблую, невинно открытую шею. «Пожил, и будет», – прошептал Шамбер по-французски. Ему вовсе не нравилось убивать беззащитных стариков, но сейчас все вокруг были не просто люди, но свидетели.

Сидоров привел лодку, как и было условлено, к мельнице. Шамбер уже ждал его. Труп Дитмера унтер-офицер предусмотрительно завернул в рогожу и обмотал веревками, мало ли кто мог встретиться на реке. «Странно, – подумал Шамбер, когда они волокли труп к дому, – Дитмер был выше меня на полголовы, и при этом такой легкий». Ему бы заостриться на этой теме, но он думал уже о другом. «В минуту опасности силы человека удваиваются», – вот что пришло ему в голову. Он и впрямь ощущал, что сейчас ему все подвластно.

– Деньги, – буркнул Сидоров, когда они внесли Дитмера в дом и положили у стенки в большой горнице.

– Расплата в конце. Сейчас ты выйдешь на улицу и дождешься князя Козловского. Пусть он спокойно войдет в калитку, затаись и жди выстрела.

– Все выстрелы, да выстрелы. Как на поле боя.

– Как услышишь выстрел, – продолжал Шамбер спокойно, словно и не было об этом говорено много раз, – немедленно беги к Аничкову мосту и зови караул. Скажешь – стреляли. Мол, ты мимо шел и услышал. Повтори…

– Ничего я повторять не буду, а половину денег пожалуйте сейчас. Я достаточно постарался. Вторую половину… ладно, согласен, потом отдадите.

Шамбер вытащил кошелек. Сидоров схватил его цепко и сразу пропал. «Почему этот дурак не спросил меня, где мы встретимся после операции? – подумал Шамбер и сразу себе ответил: – Потому что все уже оговорено. Он сам должен был прийти в дом галантерейщика Фанфаронова.

Но завтра он будет уже далеко от Петербурга. Сидоров просчитался. Но он уже достаточно получил за свою весьма скромную работу».

Дальше надо было действовать быстро. Перед появлением князя Козловского необходимо было подготовить сценические декорации: зажечь свечу, придать трупу естественную позу, но он только и успел, что развязать веревки и сорвать с Дитмера рогожу. Действовать пришлось в полной темноте. Свечей он так и не нашел. Действительно он слышал стук копыт или ему это только показалось? Шамбер выскочил во двор.

Он уже давно отказался от идеи оставить Козловского в живых. Когда Шамбер вынашивал план мести, его очень волновали разрозненные картинки, которые рисовало услужливое воображение: князя схватили полицейские (непонимание ситуации, унижение), князь сидит перед следователем, он отпирается, ему не верят (унижение, ярость), князь сидит в темнице в кандалах (отчаяние и ужас)… Но последняя картинка – плаха с отрубленной головой, имела такое же отношение к реальной жизни, как финальная сцена в опере.

Князь Матвей подстрелил шведского агента, Швеция поднимет хай и потребует выдачи Козловского. Россия будет, с одной стороны, оправдываться, а с другой – обвинять Швецию в преступном сговоре с Турцией. Поднимется яростная дипломатическая война, во время которой в Стокгольме партия войны возьмет верх. И тогда говорить будут пушки! Но с точки зрения Петербурга Козловский если и виноват, то самую малость. Что его ждет? Суд и ссылка. И добро бы в Сибирь сослали, но в последний момент царица сжалится и вышлет князя в собственную деревню. А разве такой казни достоин этот мерзавец?

А потому в роли обвиняемого пусть выступит труп князя Козловского. Жалко только, что в темноте он не поймет, кто в него стрелял.

Скрипнула калитка, Шамбер притаился за углом дома. Козловский был виден как на ладони. Он неторопливо шел по мощеной дорожке, ведя под уздцы лошадь.

Шамбер не успел выстрелить. Чья-то рука с силой схватила его за запястье, и глухой голос совсем рядом, как давеча под вязом, произнес:

– Огюст Шамбер, вы арестованы.

Нет, он не дал схватить себя, как барана, он бился из последних сил, даже нож успел выхватить, и с восторгом всадил в чью-то живую плоть, но солдат было больше, и они дрались так, словно на карту была поставлена их жизнь. Шамберу не просто связали руки, его укутали, как мумию, даже ноги от бедер до колен оплели вервием, так что он мог передвигаться только малыми шашками. Но никто не догадался заткнуть ему рот кляпом, поэтому Шамбер без перерыва ругался и угрожал:

– Вы мне ответите, сукины дети! Вы не имеете права меня задерживать, я иностранный подданный. Не подходи близко, негодяй, я тебе нос откушу!

Его втолкнули в комнату и с силой посадили на стул. Это было то самое помещение, которое Шамбер оставил десять минут назад. Сейчас оно было освещено, свечи горели и на столе, и на поставце. У трупа стояли двое. В одном Шамбер узнал Козловского.

– И вы здесь, князь? Может, объясните, почему меня схватили? Я совершенно случайно попал в ваш дом. Услышал крики о помощи, потом прозвучал выстрел. Естественно, я поспешил на помощь. Кого вы прикончили на этот раз?

Матвей молча взял со стола шандал на два рожка и поставил на пол рядом с трупом. Вначале Шамбер увидел босые, маленькие, нечистые ноги. Вдруг резко кольнуло сердце, боль отдалась в затылке. Предчувствуя непоправимое, Шамбер посмотрел в лицо покойника. Это был не Дитмер, а все тот же ненавистный Коротышка из Данцига. Даже мертвый он догнал его. И тогда Шамбер замолчал.

14

А теперь вывернем наизнанку. То есть откатимся несколько назад во времени и посмотрим на эту историю с подкладочной стороны. Вспомним вечер, когда Люберов по возвращении из Кронштадта застал агента Петрова спящим на кушетке.

Разбудил, поговорили, и разговор этот был долгим и сумбурным. Опустим радостные восклицания, которые непременно сопровождают начало подобной встречи. Родион был искренне рад маленькому агенту. Он сохранил о нем самые теплые воспоминания, которые усиливал успех, знаменующий конец их общей работы.

Можно было, конечно, встать в позу и начать чваниться тем, что ты честный человек с чистыми руками, а потому не желаешь запанибрата общаться с представителями государственного сыска. Но это поведение дурака, а Люберов им не был. Что ж тут похваляться своей безгрешностью, если ты сам вместе с Петровым в засаде сидел, выслеживая Шамбера? И в сыскной профессии есть порядочные люди, а Люберов знал, что Петров хороший агент и дело свое знает.

Надо сказать, что Родиону и в голову не пришло, что Пет ров пришел к нему по делу, поэтому вначале беседы они только хлопали друг друга по плечу и задавали друг другу невинные вопросы, сбиваясь в обращении то на «вы», то на «ты». Петров щурился со сна и весело смеялся.

– Да я уж давно в Петербурге. Прибыл, как говорится, с поля сражений, а вернее сказать, из осажденного города.

– Так ты был в Данциге?! И Матвей Козловский там был. Помнишь Матвея? Ну я же тебе о нем рассказывал!

– Не забыл, – коротко бросил Петров и, воровато оглянувшись по сторонам, добавил веско: – Шамбер в Петербурге. Вот какие дела, Родион Андреевич.

– Да ну?

– Он присутствует здесь тайно и наверняка приехал с важным заданием.

Люберов слушал внимательно, но ничем не потакал Петрова к откровенности, правда, кивал в нужных местах, а иногда даже вскрикивал с несколько показным удивлением. Зачем ему знать, что Шамбер разгуливает по городу в бороде, живет на убогой мызе за городской чертой и следит за секретарем шведского посланника? Если раньше Родион потащился в Польшу, без зазрения совести врал про их экспедицию, а потом, как Соловей-разбойник сидел на дубе, то он спасал друга, перед которым имел некоторые обязательства. Он дал слово отцу позаботиться о князе Козловском, и ради верности слову согласен был не только тайным сыском заниматься, но и на убийство пошел бы за правое дело. Но сейчас он не испытывал к Шамберу никакого интереса. Может быть, француз и есть враг государства Российского, но для обезвреживания сего господина у государства есть специальное ведомство, и немалое.

Упомянутая в рассказе фамилия «Сидоров» заставила Родиона несколько оживиться.

– А не тот ли это Сидоров, что живет у бакалейщика Фанфаронова?

– Так вы и его изволите знать? – на лице Петрова был написан живейший восторг, беседовать с Люберовым одно удовольствие, он во всех делах дока!

– Встречались, – бросил Родион уклончиво. – Давно.

Сидоров пробудил в душе его неприятные воспоминания. Как странно, жизнь бежит словно по кругу. По всем законам вероятности усатый унтер-офицер должен был отстать по дороге, затеряться в туманной дали, а он, оказывается, опять тут. И Бирон почему-то нервничает из-за польских денег, которые они с Матвеем вынули из могилы. Но здесь все чисто. И не стоит возвращаться к этой теме.

– …всемирно известная авантюристка мадам де ла Мот. Имя ее Николь.

– Подожди, я отвлекся. Кто такая эта Мот и почему она всемирно известная?

– А как же… В Данциге она в карете с самим маркизом Монти открыто разъезжала.

Про Николь Петров рассказывал с особым жаром. Даже если мужчина имеет рост «метр с кепкой», он все равно остается мужчиной, и женские прелести его тоже волнуют. Горячий поток слов иссяк совершенно неожиданно, Петров умолк и уставился на Родиона преданным взглядом.

– И что… эта авантюристка, мадам Мот, общается здесь с Шамбером? – не удержался от вопроса Родион.

– Наверняка! Только я никак не мог поймать их вместе, но они придумали особый канал для общения.

– Какой же?

Агент замялся.

– Не хочешь, не говори. В конце концов, это не мое дело.