– Я пришел, – заявил я ему, – выполнить свое обещание и добиться оправдания невинного.

Затем я кратко изложил все свои приключения, скрыв только (как мною и было обещано) имя и приметы моего помощника, Джоба, и подготовил следователя к исповеди и показаниям Доусона. Этот несчастный как раз заканчивал свой рассказ, когда вошел полицейский и шепнул следователю, что Торнтон дожидается приема.

– Впустите, – громко произнес мистер ***.

Торнтон вошел с обычным своим бесцеремонным и наглым видом. Но не успел он бросить взгляд на Доусона, как лицо его изменилось, покрывшись смертельной бледностью. Доусон не сдержался – его злобное нетерпение прорвалось наружу.

– Они все знают, Торнтон! – воскликнул он с торжеством.

Негодяй медленно отвел от него взгляд и обернулся к нам, бормоча что-то нечленораздельное. По выражению лиц, моему и следователя, он понял, что участь его решена; отчаяние привело его в себя, он метнулся к двери, но там его схватили полицейские. К чему описывать дальнейшее? В тот же день он был предан суду, а сэр Реджиналд с почетом освобожден и без колебаний оправдан.

Глава LXXX

Un hymen qu'on souhaite

Entre les gens comme nous est chose bientôt faite,

Je te veux; me veux-tu de même?

Molière[813]

Пусть мирно спит, и – бог ему судья.

Шекспир

Самые интересные из моих приключений – если мне позволено тешить себя надеждой, что они вообще представляли какой-то интерес, – теперь окончены: тайна разъяснилась, невинный оправдан, виновные осуждены. Более того: поскольку препятствия к браку между недостойным героем повествования и бесподобной героиней отпали, было бы пустым празднословием распространяться о всех перипетиях традиционного, принятого в свете ухаживания. Не подобает мне и расписывать преувеличенные выражения благодарности, в которых любящее сердце Гленвила сочло нужным изливаться по поводу моих успешных действий в его пользу. Он не желал допустить, чтобы мимо моих ушей прошла хоть одна из тех похвал, которых, по его мнению, я за эти действия заслуживал. Он рассказал леди Розвил и Эллен о моих похождениях с товарищами достойного Джоба. И венцом удач, благодаря которым я стал орудием спасения и оправдания Гленвила, было для меня то, что я услышал из уст его матери и прочел в глазах сестры. Для меня не слишком долго тянулось время, которое, хоть оно по праву именуется счастливейшим в нашей жизни, мы (то есть все по-настоящему влюбленные) из-за испорченности человеческой природы страстно желаем сократить елико возможно.

Ровно через месяц с того дня, как освободили Гленвила, должна была состояться моя свадьба. Реджиналд еще настоятельнее меня требовал ускорения этого события. Будучи твердо убежден, что дни его сочтены, он превыше всего стремился своими глазами увидеть, что мы соединились. Это его желание, его горячее сочувствие нашему счастью, придало ему столько энергии и жизненных сил, что мы даже стали надеяться на его выздоровление. А терзавший Реджиналда роковой недуг словно поддерживал обманчивую надежду наших любящих сердец, разливая по щекам его румянец, зажигая лихорадочным огнем глаза и скрывая подо всем этим свою упорную разрушительную работу.

С того памятного дня, когда я встретился с леди Розвил на *** стрит, мы с ней не виделись. Она никого не принимала и не выходила из своего роскошного дома, и газеты непрестанно сокрушались по поводу болезни или во всяком случае добровольного затворничества той, чьи пиры и празднества доставляли великосветской хронике самый блестящий материал. Единственный человек, которого она к себе допускала, была Эллен. Ей она с некоторых пор поведала о своем чувстве и от нее получала ежедневно сведения о здоровье сэра Реджиналда. Случалось, что, выходя поздно вечером из квартиры Гленвила, я проходил мимо женской фигуры, закутанной так, чтобы ее не могли узнать, и стоящей прямо против его окон, – из-за летнего времени они не закрывались, – чтобы увидеть хоть уголок его комнаты или хоть на мгновение уловить очертания его исхудалого, изможденного лица. Если это одинокое бдение совершала именно та, кого я подозреваю, то поистине глубока и сильна была любовь, способная до такой степени покорить сердце и овладеть духом надменной и высокородной графини Розвил!

А теперь перехожу к совсем иному действующему лицу этой правдивой повести. Когда день моей свадьбы был назначен, родители мои гостили у леди Г. Я написал им обоим, прося их одобрить сделанный мною выбор. От леди Фрэнсес пришел ответ, который я здесь и привожу:

Дражайший мой сын,

Вместе с моими поздравлениями по поводу выбора невесты, который ты сделал, передаю тебе, по просьбе твоего отца, и его поздравления. Я поспешу в Лондон, чтобы присутствовать при обряде. Не обижайся на меня, если я все же скажу, что с твоей внешностью, достоинствами, происхождением и – прежде всего – благородством манер ты мог бы выбрать невесту из самых знатных и богатых семейств в Англии: это, однако, не значит, что я хоть сколько-нибудь разочарована твоим выбором и недовольна твоей будущей женой. Не говоря уже о древности ее рода (еще в царствование Генриха Второго Гленвилы роднились с Пелэмами), женитьба на красавице, особенно такой прославленной, как мисс Гленвил, это большой шаг на пути к политической карьере, может быть, это даже самый верный способ стать министром. Сорок тысяч фунтов, которые, по твоим словам, получит мисс Гленвил, дадут, конечно, не слишком большой доход. Однако вместе с твоим собственным состоянием эта сумма наличными деньгами была бы хорошим добавлением к имуществу Гленморрисов, если бы твой дядя – не могу ему этого простить – не женился вторично.

Между тем ты, не теряя времени, должен стараться попасть в Палату. Во всяком случае твой капитал поможет тебе стать представителем от какого-нибудь местечка и обеспечит тебе приличный образ жизни, пока ты не займешь административного поста. Вообще размеры твоего состояния большого значения не имеют: поставщики счастливы будут видеть в своих книгах твое имя. А потому позаботься, чтобы деньгами можно было пользоваться без ограничения. Мисс Гленвил должна понять, что и ее собственные интересы и твои также требуют, чтобы ты мог совершенно свободно распоряжаться состоянием, которое не даст вам возможности жить прилично, если вы будете пользоваться только доходами. А как здоровье сэра Реджиналда Гленвила? У него все такой же скверный кашель? Полагаю, что он имеет право завещать свое имущество кому угодно?

Пожалуйста, передай Стонору, чтобы дом был готов к нашему приезду в пятницу, – мы будем к обеду. Еще раз самым искренним образом поздравляю тебя с твоим выбором. Я всегда считала, что у тебя не только дарований, но и здравого смысла больше, чем у всех известных мне молодых людей: ты доказал это, сделав столь важный в жизни шаг. Семейное счастье, дорогой мой Генри, – то, к чему должен прежде всего стремиться каждый англичанин, какое бы высокое положение он ни занимал. И, принимая во внимание качества мисс Гленвил, а также ее прославленную красоту, я не сомневаюсь, что ты будешь так счастлив, как того заслуживаешь. Но позаботься о том, чтобы состояние из твоих рук не ушло. Бедный сэр Реджиналд, я надеюсь, человек не жадный и не суетный и потому не станет тебе препятствовать.

Молю бога благословить тебя и даровать тебе счастье. Твоя, дорогой мой Генри, вечно любящая мать

Ф. Пелэм.

P. S. Я думаю, лучше будет говорить всюду, что у мисс Гленвил восемьдесят тысяч фунтов. Только, пожалуйста, не опровергай моих слов.

Текли дни и недели. О счастливые дни! И все же я вспоминаю вас без сожаления. Кто сильно любит, тот повсюду видит угрозу своему счастью, даже когда у него все основания для надежды. Чего стоит страстное стремление овладеть сокровищем, которое только перед глазами твоими, но еще не в руках, по сравнению с глубочайшей радостью, какую испытываешь, зная, что оно навеки принадлежит тебе!

Наконец вожделенный день наступил. Я еще не завершил своего туалета, Бедо был в полнейшем смятении (бедняга, он радовался не меньше, чем я сам!), когда мне принесли письмо с заграничным штемпелем. Оно было от достойного Джоба Джонсона, и, хотя я даже не распечатал его в тот день, читатель, пожалуй, отнесется к нему с большим вниманием, если, конечно, соблаговолит прочесть нижеследующее излияние:

Рю де Мулэн, №… Париж

Уважаемый сэр,

Я благополучно прибыл в Париж и теперь, прочтя в английских газетах о полном успехе нашего предприятия, а также в «Морнинг Пост» от… о предстоящем бракосочетании вашем с мисс Гленвил, беру на себя смелость поздравить вас как с тем, так и с другим и, кроме того, напомнить вам точную дату, когда мне полагается получить первый взнос в счет моей ежегодной пенсии: это —… число… месяца, ибо, я полагаю, ваша честь милостиво подарили мне тот чек на сто фунтов для оплаты моих путевых расходов.

Я узнал, что ребята на меня в страшном гневе. Однако ввиду того, что Доусон, накрепко связанный своей клятвой, ничего касательно их не выдал, я думаю, что в конце концов сумею успокоить наш клуб и возвратиться в Англию. Истинный патриот, сэр, не любит покидать надолго свою родину. Даже если бы я вынужден был посетить Землю Ван-Димена, узы, связывающие меня с местом, где я родился, оказались бы так крепки, что заставили бы меня при первой же возможности возвратиться. Мне, ваша честь, французы не слишком нравятся, – это нация ленивая, легкомысленная, скуповатая и бедная. Подумайте только, сэр, на днях, сидя в кафе, я заметил, как некий – весьма достойного вида – господин присвоил какой-то предмет, что именно – я разобрать не мог. Прежде чем спрятать приобретенную вещь в карман, он тщательно завернул ее в бумагу, и соответственно я решил, что это по меньшей мере серебряный молочник. Тогда я пошел за этим господином и из чистейшего любопытства – уверяю вашу честь, что никаких других побуждений у меня не было, – переправил похищенный предмет в свой собственный карман. Вы легко можете представить себе, сэр, какое меня одолевало любопытство, когда я направился в уединенный уголок Тюильрийского сада и, осторожно извлекши из кармана этот небольшой пакет, стал разворачивать его, снимая один слой бумаги за другим, пока не обнаружил… да, сэр, пока не обнаружил… пять кусков сахара! О, французы – жалкий, до крайности жалкий народ, и я надеюсь, что в скором времени смогу вернуться в Англию. Пока же уезжаю в Голландию поглядеть, как тамошние богатые бюргеры тратят время и деньги. Полагаю, что беднягу Доусона, равно как и мерзавца Торнтона, повесят еще до того, как вы получите мое письмо, – оба они этого вполне заслужили – такие типы просто позорят нашу профессию. Жалкое ничтожество тот, кто, не умея как следует прорезать чужой карман, вынужден перерезать чужое горло. Засим, ваша честь, пожелаю вам и супруге вашей всяческого счастья и остаюсь