Ники поспешил выполнять поручение. Калли послала Гэбриэлу Ренфру безмолвный взгляд, полный благодарности. Очень немногие её знакомые могли заставить маленького мальчика-калеку почувствовать себя полезным.

Гэбриэл поджёг лучину, которую взял из жестянки на полке рядом с плитой, и встал, чтобы зажечь лампу, висящую над головой. Чтобы сделать это, ему пришлось вытянуться, и Калли не могла удержаться и не смотреть, как его рубашка натянулась на широкой мощной груди. Казалось, этот человек начисто лишен какой-либо мягкости.

Она щекой прижималась к его груди. Чувствовала, как бьется его сердце.

Он так бережно обращался с её сыном, проявляя уважение к достоинству мальчика. И он защитил их от холода.

Мягкий золотистый свет лампы разливался по кухне, и когда Калли подняла глаза, их взгляды встретились.

– Зелёные! – удовлетворенно сказал он, прикрутил фитиль лампы и шагнул назад.

Она нахмурилась:

– Прошу прощения?

– Как только я вас увидел, мне было любопытно, какого они цвета.

– Какого цвета что?

– Ваши глаза. Они зелёные.

Она недоумённо моргнула и не нашлась, что ответить.

Ники вернулся с большой стопкой полотенец, и мистер Ренфру налил в таз горячей воды. Он опустился на колени, поставил таз Калли под ноги и снял её уцелевшую туфлю.

– Что вы делаете? – испуганно спросила она.

– Ваши ноги в ужасном состоянии. Они сильно изранены, разве вы не заметили?

Калли посмотрела на ноги. Пальцы в синяках, оцарапаны и окровавлены, и в грязи. Действительно в ужасном состоянии. Она едва ли обратила на них внимание. Ноги так замёрзли, и хотя она чувствовала дискомфорт, её внимание было сосредоточено на других, более насущных проблемах.

– Должно быть, я поранилась, когда мы выходили на берег. Я помню, что несколько раз ударилась пальцами о камни, – и как только она подумала об этом, пальцы начали болеть.

– Поставьте ноги в воду. Осторожнее, вода горячая и с солью, будет жечь, но это поможет залечить порезы.

Калли осторожно опустила ноги в горячую воду. Вначале было горячо; ноги замёрзли, а порезы болели, но через несколько минут она почувствовала себя восхитительно.

Она откинулась назад, впитывая тепло и уют, насухо вытирая полотенцем волосы Ники и свои.

– Лучше? – немного погодя спросил Гэбриэл Ренфру.

– Да, благодарю вас. Превосходно, – с благодарностью ответила она.

– Хорошо, – улыбнулся мужчина. Зубы у него были белые и ровные. – Сейчас я смажу порезы мазью. Миссис Барроу делает отличную мазь для порезов и ссадин.

У Калли от удивления раскрылся рот, когда он совершенно спокойно принялся вытирать её ноги полотенцем.

– Я… я могу сама,  – произнесла она, заикаясь.  Неловко было чувствовать его большие тёплые ладони, которые так осторожно гладили её ноги  через полотенце.

Он снова улыбнулся.

– Знаю, но я не против это сделать. Не принесёшь мне еще два полотенца, Ники? Пожалуйста.

Сын убежал, и Калли встретила бесхитростный взгляд голубых глаз.

– Не думаю, что это прилично, – пробормотала она.

– Вам не нравится?

Она бросила на него обеспокоенный взгляд. Да, ей нравилось. Конечно, ей нравилось. В этом-то и дело. Она даже не знала его, и ему не следовало держать её ноги так… так интимно. Это заставляло её… чувствовать такое, что она не желала чувствовать к незнакомцу.

Когда он вытирал последний пальчик, она сказала:

– Спасибо. Теперь можете отпустить мои ноги.

Он не обратил внимания. Зачерпнув пальцем ароматной мази, он начал втирать её в кожу ног Калли, медленно, мягко и с чувственным ритмом. Она поджала пальцы от удовольствия и почувствовала, как мурашки пробежали вверх по ногам.

Калли моргнула, разрываясь между удовольствием и смущением. Он просто занимается ранами, напомнила она себе, но, даже стараясь изо всех сил, она не могла не реагировать на него, хотя и знала, что не должна этого делать.

– Пожалуйста, довольно, – сказала женщина. – Вы что, не слышали меня. Я просила отпустить мои ноги.

– А, отпустить – а я подумал, вы сказали опустить руки на ваши ноги, – объяснил он, подмигнув ей снизу вверх.  – Это иностранное слово, означает «делать массаж».

Калли разинула рот. Он знал, что его прикосновения делают с ней. Он флиртовал.

Это открытие поразило её. Ни один мужчина никогда не флиртовал с ней. Она прошла путь от маленькой девочки до жены Руперта. Никто бы не осмелился флиртовать с женой Руперта. И сейчас она не имела ни малейшего понятия, что делать.

Калли неуверенно вымолвила:

– Это наглая ло… чушь! – но не стала называть человека лжецом в его же собственном доме.

– О, массаж – это не «ло... чушь», – голос его был серьёзен, но глаза смеялись. – Это очень полезно. Он помог многим солдатам избежать обморожения. И для усталых ног он просто чудесен, вы не находите?

– Я не имела в виду…

– И по-английски мы не говорим «ло чушь», мы говорим просто «чушь», – его глаза искрились. Он прекрасно знал, что она хотела сказать.

Это было так забавно, что она не смогла сдержать смех.

– Я прекрасно знаю, как мы говорим по-английски. Я здесь родилась!

– Правда? Какое совпадение, я тоже, вот у нас уже есть что-то общее. И Ники тоже здесь родился?

– Нет, – вмешался Ники, возвращаясь с полотенцами. – Я ро…

– Нет, Ники родился не здесь! – Калли предостерегающе посмотрела на сына. Никто, даже высокий, неожиданно добрый флиртующий мужчина не должен знать, кто они такие. – И, пожалуйста, сэр, с моими ногами теперь всё будет в порядке, спасибо.

– Когда впитается мазь, – его низкий голос звучал абсолютно невозмутимо. Длинные сильные пальцы продолжали растирать и массировать. Он гладил каждый пальчик по очереди, растирая кожу между ними и посылая крошечные волны дрожи по её телу. Такое чувство, будто её кости превращались в мёд.

Всё это было абсолютно неприлично, но чрезвычайно приятно, и всё, что Калли могла сделать, это только окончательно не разомлеть от блаженства.

Она смотрела на его лицо, когда он наклонялся к ней, отмечая спокойную силу, глубокие складки у рта, слабый налёт мрачности, который появлялся в его глазах, когда он забывал о флирте.  Всё это вдруг оказалось как-то слишком интимно.

Кали закрыла глаза…


* * *


Гэйб принёс пирог из кладовой. Миссис Барроу наготовила уйму еды перед тем, как уехать к матери.

– Держу пари, ты голоден, Ники? – он отрезал кусок пирога и протянул мальчику. – Ешь, парень. Холодный мясной пирог, я за него ручаюсь.

Ники колебался и взглянул на мать.

– Мама никогда не ест свинину, – сказал он. – Папа говорит… говорил, что дамам есть свинину – это вульгарно.

– Ясно, – пробормотал Гэйб, заметив напряжение. Папа, кажется, осёл.

Мальчик посмотрел на свою мать, которая уже почти уснула.

– Оставь её, – тихо сказал Гэйб, – она очень устала. Просто съешь свой пирог, а потом мы все вместе отправимся спать.

Ники с сомнением поглядел на ломоть пирога, но не сделал ни единого движения, чтобы взять его.

– Ты тоже не любишь свинину? – спросил Гэйб. – Что ж, раз ты не хочешь… – он откусил сам.

Мальчик посмотрел на него.

– Я не говорил, что не хочу, – сказал он, когда Гэйб проглотил последний кусок. – Я очень голоден.

– Тогда отрежь себе кусок, пока я приготовлю тебе что-нибудь тёплое попить.

Ники отрезал ломтик пирога и осторожно отщипнул кусочек. Его глаза расширились:

– Очень вкусно.

– Я же говорил, – сказал ему Гэйб. Он ушёл обратно в кладовку и налил в кастрюльку молока. Когда он вернулся, Ники уже прикончил порцию с явным удовольствием. Гэйб подогрел молоко, налил в чашку, размешал немного мёда и протянул мальчику.

Мальчик уставился на неё так, будто в чашке была живая змея.

– Это какой-то ваш иностранный обычай – отказываться от еды и питья, когда вам предлагают в первый раз? – с лёгким раздражением спросил Гэйб. – Слушай, вежливо принимать, что дают, поэтому просто выпей молоко и не волнуйся.

Мальчик побледнел.

– Мама! – у Ники вырвался тонкий испуганный вопль.

Его мать проснулась, увидела мужчину, протягивающего мальчику чашку молока, взвилась со стула и выбила чашку из рук Гэйба. Молоко выплеснулось на каменный пол. Женщина толкнула Ники себе за спину, огляделась, заметила нож, которым он резал пирог, и схватила его.

– Что за… – начал Гэйб.

– Не прикасайтесь к нему! – она была готова действовать – юная львица, защищающая детёныша. – Ники, ты пил это?

– Нет, мама, – она выдохнула с видимым облегчением.

– Это было всего лишь тёплое молоко, – напряжённо сказал Гэйб. Он наклонился и поднял чашку.

Она взмахнула ножом:

– Не подходите.

Он проигнорировал её и подошёл к двери, открыл и свистнул. Его собака, Юнона, вбежала в кухню, весело виляя хвостом.

– Можно, – сказал собаке Гэйб и указал на разлитое молоко с мёдом.

– Нет! – выдохнул мальчик и дёрнулся, чтобы встать между лужей молока и собакой.

Юнона коротко вильнула хвостом – ей нравились мальчики – но еда всегда была для неё на первом месте, и она протиснулась мимо Ники и счастливо принялась лизать молоко. Женщина и мальчик смотрели на Гэйба, словно он был чудовищем.

Гэйб вытащил другую чашку из буфета, налил горячего молока из кастрюльки на плите. Две пары глаз следили за ним.

– Он что-то туда положил в прошлый раз, – сказал Ники матери.

– Из этого горшочка, правильно, – подтвердил Гэйб и размешал в молоке ложку вязкой жидкости. – Это мёд. Тёплое молоко и мёд. Помогает людям уснуть,  – он отпил из чашки и протянул её Ники.