Джек не знал, как долго он сидит на холодном полу, моля Бога о тишине, о том, чтобы долгая ночь наконец закончилась. Может, прошло несколько минут, а может, часов. На рассвете он немного вздремнет до той поры, пока не понадобится Мери. Это было время, когда гуляки засыпали, проиграв в карты всю ночь напролет. Почему это дни такие короткие, а ночи — длинные? Он не спускал глаз с задвижки, но тело от неподвижности затекло, глаза закрывались.

Неожиданно он услышал какие-то звуки. Звук шагов по голому деревянному полу. Голоса в коридоре. Раньше никто не поднимался так высоко. До сих пор он уверял себя, что готов защитить Мери. А теперь он вдруг заколебался, вспомнив, что он всего-навсего глупый маленький мальчик с дурацким ржавым мечом, и где уж ему защитить ее!

Может быть, это его отец? Сердце Джека ёкнуло в надежде, которая тут же исчезла. Он уже давно перестал надеяться на отцовское внимание. Если бы он или кто-либо из его пьяных друзей на самом деле пришел в детскую, это могло означать лишь беду — для него и Мери.

Джек с трудом поднялся на ноги. Меч был с него ростом и такой тяжелый, что его невозможно было поднять. Все будет хорошо. Должно быть. Дверь заперта и никто не сможет войти. Никто не причинит зла Мери.

И вдруг он увидел, как задвижка опустилась и дверь открылась. Он в ужасе замер.

Джек еле сдержался, чтобы не заплакать. Почему он такой глупый? С тех пор как услышал выстрелы и прибежал из кухни в детскую, сидел на холодном полу, голодный и усталый, чуть не плача… оказывается, он охранял незапертую дверь!

Дверь настежь распахнулась, и у Джека рот открылся от удивления. В комнату вошли двое очень странных мужчин. Один был высокий и худой, в темно-зеленых штанах. Другой — низенький и очень толстый и выглядел так, будто верхнюю часть его туловища запихнули в огромную бархатную подушку.

Мужчины не видели Джека, потому что были слишком заняты разговором друг с другом.

— Я ничего не могу поделать, Клэнси. Я должен все тебе высказать. И я по-прежнему утверждаю, что мы должны поесть, поспать, а потом сбежать отсюда.

Толстяк шел за худым мужчиной, размахивая руками, словно ветряная мельница.

— А я вот что говорю, трус ты этакий. Здесь мы в безопасности, по крайней мере сегодняшнюю ночь. Оглядись — видишь каких-нибудь драконов?

Толстяк, как ему и было велено, огляделся. Сначала он посмотрел вверх, на потолок, а потом — вниз. И увидел семилетнего мальчика. Толстяк удивился, а Джек зарычал и, оскалив зубы, постарался замахнуться мечом.

— Э… Клэнси, мы не одни, — сказал толстяк, указывая на Джека. — Посмотри, друг мой, и увидишь настоящего солдата. Хотя и юного.

Клэнси, который был занят тем, что запирал дверь, обернулся и посмотрел на Джека. Склонив набок голову, он почесал пальцем большой, похожий на клюв нос и сказал:

— Вижу, Клуни. Храбрый мальчик.

Джек смотрел то на одного мужчину, то на другого и не мог понять, кто они. Во всяком случае, они не были похожи на гостей его отца. Говорили они как-то странно, не очень понятно. Их жесты были величественны, а театральные позы и вовсе казались смешными, хотя и немного пугали. Их необычная одежда напомнила ему старинные портреты, которые висели в галерее в западном крыле замка.

— Да, Клэнси, это храбрый малый, — тихо откликнулся Клуни, и, улыбаясь, пошевелил перед носом Джека пальцами в знак приветствия. — Но он очень напуган, хотя и очень храбр. И хмурится так грозно, что твой пират. Короче, Клэнси, у этого малого мужской меч, а его взгляд не сулит нам ничего хорошего.

В ответ Джек опять зарычал и чуть больше приподнял над полом тяжелый меч, хотя на это ушел почти весь остаток его слабых сил.

— Еще одно слово, господа, и я убью вас. Сейчас же убирайтесь отсюда!

Клэнси сделал еще шаг в комнату. Потом еще два. — Пожалуй, я рискну, сынок. Двум смертям не бывать, одной — не миновать. Все в руках Божьих. — Клэнси выглядел вполне миролюбиво, размахивая жареной куриной ножкой. — Может, храбрый малый опустит свой меч, мы все хорошенько поужинаем и доживем до завтрашнего утра?

— Не стоит искушать голодного человека, — сказал Клуни и совсем смутил Джека, достав откуда-то из глубин своего костюма яблоко и протягивая его мальчику.

— Уходите! — снова приказал мальчик, хотя аромат жареного цыпленка щекотал ему ноздри, вызывая голодные спазмы. — Вас предупредили, господа. Уходите сейчас же или я проткну вас мечом за ваши странные речи.

— Вы хотите убить нас за наши странные речи? — воскликнул Клуни, прижимая руки к груди. — Ты слышал, Клэнси? Да этот мальчик — критик. Послушай, сынок, — продолжал Клуни, с улыбкой обращаясь к Джеку, — мы не такие уж плохие актеры, ей-богу! Мы хорошо знаем текст, мы всегда вовремя уносим ноги, и мы с большим уважением относимся к Барду. Это я о Шекспире, сынок. Уил Шекспир, слыхал о таком? А мы — Клуни и Клэнси из бродячей труппы актеров, играющих Шекспира. Надо было сразу тебе об этом сказать, не так ли? Клэнси, почему ты не рассказал об этом мальчику?

— Я собирался это сделать, Клуни, — сказал Клэнси, снимая свою дурацкую бархатную шляпу, обнажив довольно лысый череп и длинные, свисающие до плеч седеющие волосы. — Но потом я подумал: мы покажем мальчику, что умеем. Всем известно, что мы умеем великолепно декламировать, но можем жонглировать и много чего еще. Правда, Клуни?

— Верно, Клэнси.

Клуни извлек еще одно яблоко из недр своей бархатной куртки, потом еще одно. Он подбросил их в воздух одно за другим, а затем стал ими жонглировать, да так быстро, что у Джека, наблюдавшего за ним, даже немного закружилась голова. Он не мог понять, как этот человек так ловко управляется с тремя яблоками, если у него только две руки. Были ли тому причиной необычная одежда Клэнси и Клуни, их странные речи, а может, куриная ножка — этого Джек понять не мог, но он наконец расслабился и опустил тяжелый меч. Потом, устало вздохнув, сел на пол. У него было слишком мало сил, чтобы биться или… чтобы пуститься наутек.

— Вы ведь не с ним, да? — тихо спросил он и потер рукой глаза. — Нет, конечно, хотя и кажетесь такими же пьяными, как остальные. — Мальчик вопросительно смотрел на актеров. В его глазах светилась печаль, а нижняя губа дрожала. — Это будет продолжаться еще шесть дней и шесть ночей. Я этого не перенесу. Я так устал.

— Храбрый мальчик. — Клэнси сел возле Джека на корточки, вынул из слабых рук ребенка тяжелый меч и нежно погладил его по голове. Джек вздрогнул. Никто никогда к нему не прикасался, разве что для того, чтобы дернуть за ухо или хлопнуть по спине. Но чтобы гладить по голове… этого он не понимал.

— Клуни, — услышал он, — полагаю, мы вторглись в детскую. Да, сынок? Не хочется в это верить, малыш, но я должен тебя спросить. Неужели ты — Боже, не допусти этого — сын Ужасного Августа?

Ужасный Август. Это имя вызвало подобие улыбки на губах Джека, и он еще больше расслабился. Он кивнул и медленно поднялся на ноги.

— Я — Джек, сэры. Джек Колтрейн. Август Колтрейн — мой отец. Как вы понимаете, я ненавижу его. И очень сильно. Сегодня я не смог пробраться вниз за едой, а слуги все разбежались. Если, сэр, вы спросите меня, не хочу ли я кусочек куриной ножки…

— Ты здесь один? Сколько вас? — спросил Клэнси, протягивая Джеку куриную ножку. — Сколько детей у Августа Колтрейна?

Джек больше не мог сдерживаться. Он схватил куриную ножку и начал быстро ее обгладывать. — Здесь только я. Кроме отца, я здесь единственный Колтрейн.

Джек взглянул на розовощекого Клуни, который так ловко жонглировал яблоками, потом на Клэнси, который дал ему куриную ножку. Он понял, что может довериться этим людям. Да и был ли у него выбор? — Ну и потом, есть еще Мери, — тихо добавил он.

— Мери? Твоя няня? — Клуни посмотрел на открытую дверь за спиной мальчика. — Она там?

— Она не няня, — поправил Джек, направляясь к двери. — Мне не нужна няня, да и Мери — тоже. Нам хорошо вместе. О нас заботятся слуги и мистер Шерлок. Когда они о нас вспоминают. — Он пожал плечами. Взяв в руки свечу, он знаком пригласил мужчин следовать за ним в соседнюю комнату.

Джек остановился посередине скудно обставленного помещения перед колыбелью.

— Это Мери. Мой отец — ее опекун. Так говорит мистер Шерлок, но я считаю ее своей сестрой. Это ведь правильно, что я называю ее сестрой, правда? Она здорова, потому что мне удается пробираться на молочную ферму и доставать ей молока. Она такая хорошая, спокойная, никогда не плачет и не капризничает. Мне не очень нравится менять ей пеленки, но я это делаю. — Он пристально посмотрел на Клэнси и Клуни. — Предупреждаю вас, сэры, я поклялся убить всякого, кто попытается причинить ей боль.

— Ах, Клэнси, ты только посмотри, — сказал Клуни, опускаясь на колени около колыбельки.

Мери не спала, но не плакала, а просто лежала на спинке и гулила. Легкий пушок огненного цвета покрывал ее головку. Большие, ясные, ярко-голубые глаза внимательно смотрели на посетителей.

— Я влюбился в нее, Клэнси, вот-те крест. Она просто ангелочек, — прошептал Клуни и в благоговейном страхе дотронулся пальцем до ее мягкой розовой щечки.

Мери захихикала. Клэнси поцокал пару раз языком и положил руку на худенькое плечо мальчика.

— Ты совсем не спал уже несколько дней, мой храбрый воин, я прав? Да и как бы ты смог заснуть при таком пьяном гвалте. Какой позор, приглашать всякий сброд в дом, где находятся невинные дети! Клуни, у нас появилось настоящее дело. Мы защитим их, этих невинных младенцев с мечами, этих…

— Я не младенец, — горячо возразил Джек, вырываясь из объятий Клэнси.

— И тебе, я полагаю, никогда не позволяли им быть, — мрачно согласился Клэнси. — Садись и ешь. Мы с тобой поговорим, а Клуни приглядит за малышкой.

Глава 3

В ту ночь родилась дружба. Приятели приняли решение остаться в Колтрейн-Хаусе. Днем они прятались вместе с Джеком и Мери, а по ночам весьма неохотно тащились вниз, чтобы обеспечить всех ужином. И каждый вечер осторожно заглядывали в большую гостиную, чтобы посмотреть, что там творится, а потом снова уползали в детскую, не произнеся ни единой строчки Шекспира.