— Ай, — пискнула Дарёна и обмерла, крепко обвив шею Млады руками.

Мягкий, урчащий смешок коснулся её сердца пушисто и согревающе, как кошачий хвост, прогнав страх. Тут же опора снова исчезла: они летели с сосны вниз. За краткие мгновения полёта рука Млады подхватила девушку под колени, и когда сильные ноги горной прыгуньи приземлились на огромные камни, Дарёна даже краешком одежды не коснулась берега. Рывок — и Млада пружинисто соскочила на более ровное место, белозубо улыбаясь.

Когда ноги Дарёны ощутили твердь под собой, она глянула наверх… Старая сосна нависла над ними, шатром раскинув ветки, а край обрыва был так далеко, что под коленями защекотал холодок. Трава, достававшая Дарёне почти до колена, отсюда казалась не длиннее мха. Обычный человек за два прыжка не мог преодолеть такую высоту, не разбившись.

— Это озеро Синий Яхонт[3], — сказала Млада, нагибаясь и зачерпывая пригоршней воду. — Погляди, какая синяя!

Озёрная вода в её ладони и правда лазорево блестела, не прозрачно-бесцветная, а с голубым отливом — того же оттенка, что и глаза Млады. Сама же обладательница этих дивных очей стояла перед Дарёной, выпрямившись во весь свой богатырский рост, но от её внушительной силы не веяло угрозой — наоборот, рядом с ней Дарёне было спокойно и радостно.

— Пойдём, я покажу тебе такую красоту, что ты забудешь свой страх.

Девушка вложила ладонь в протянутую руку Млады. Она хотела сказать, что совсем не боится, но все слова разбежались шустрыми букашками, осталось только желание просто любоваться безмолвным, задумчивым великолепием здешней природы, с наслаждением пить огромными глотками пронзительно-чистый, пропитанный осенью воздух и разбираться в хитросплетениях чувств, которые вызывала у неё её спасительница. Тёплое пожатие её руки заставило сердце девушки нежно содрогнуться в предчувствии чего-то неизбежного.

Карабкаться по камням вдоль кромки воды оказалось для Дарёны весьма непростым делом, чреватым ушибами. Девушка завидовала звериной ловкости своей новой знакомой и изумлялась летучей, кошачьей лёгкости, с которой та перескакивала с одной глыбы на другую. По бокам вдоль кожаных штанов Млады покачивалась бахрома из тоненьких полосок, а нижний край короткой шерстяной безрукавки лишь наполовину нахлёстывался на широкий, ярко вышитый кушак, перетягивавший её тонкий стан. Горной жительнице то и дело приходилось задерживаться и ждать пыхтевшую позади Дарёну, наблюдая за её неуклюжими движениями с тенью снисходительно-ласковой усмешки в уголках глаз.

— А долго ещё идти? — прокряхтела Дарёна, пытаясь вскарабкаться на особо неудобный камень.

Тут же она покачнулась, но успела упереться в камень руками, удержавшись в неловкой позе на всех четырёх, задом кверху.

— Ох, етить… — Окончание ругани Дарёна едва успела поймать зубами.

— Тут близко, — рассмеялась Млада. — Но этак мы и к вечеру туда не доберёмся, да и ты вся в синяках будешь. Непривычны твои ножки к горам. Держись-ка.

Не успела Дарёна ахнуть, как снова очутилась у неё на руках.

— Так-то скорее будет, — проговорила Млада.

Более надёжных объятий, чем эти, Дарёна в своей восемнадцатилетней жизни не знала. Лесная сказка, наконец-то воплотившись, со скоростью ветра несла её по каменистой береговой кромке, и это была песня, а не бег. Хор стремящихся в небо сосен разливался в ушах девушки величественной гармонией голосов, богатой, чистой и возносящей душу к звёздам, а не знающие усталости ноги Млады отмеряли биение трещоток, бубнов и барабанов, звучавших в сердце и висках Дарёны. Старые, умудрённые жизнью сосны гудели глубокими могучими басами, тёмными, как ночное небо, и гулко отдававшимися в самых недрах земли. Сосны помоложе, прямые и стройные, звучали более высокими, но зрелыми, бархатными голосами, а совсем юные сосенки оттеняли и украшали хор девичьими трелями, мягкими и серебряными, как ручейки. Вся земля пела, разбуженная сильными толчками ног Млады, и её песня лилась светло и празднично, прославляя и приветствуя рождение чего-то нового и прекрасного.

— Какой это дивный край, — вырвалось из души Дарёны, когда бег окончился, и её ноги снова почувствовали каменистую твердь. — Желала бы я любить его хотя бы вполовину так же сильно, как его любишь ты, да боюсь, моё сердце не вынесет и разорвётся…

— Твоё сердце больше, чем ты думаешь, — сказала Млада, окутывая девушку теплом задумчивого взгляда.

Они стояли у входа в пещеру — небольшой и неширокой дыры, окружённой душистыми можжевеловыми зарослями. Озеро синело далеко внизу: тропа, по которой бежала Млада, увела их вверх по скалистому береговому склону. Гулкая таинственная глубь пещеры заставила Дарёну робко замереть на пороге, но пожатие руки Млады успокаивало и ободряло, и она следом за обитательницей Белых гор шагнула внутрь.

— Всё, что ты увидишь, трогать нельзя, — предупредила Млада. — Только смотреть.

Сначала пришлось идти по наклонному проходу. Сперва Дарёна то и дело оступалась, и от падения её спасала поддерживающая рука Млады. Потом её глаза начали привыкать и приноравливаться видеть в сумраке, который, как оказалось, был неглубоким: стены зеленовато мерцали. Приглядевшись, Дарёна поняла, что они испещрены самоцветами, а сверху их покрывал тонкий соляной налёт, который и излучал свет.

Потом проход расширился, и они попали в пещеру с головокружительно высоким потолком, с которого свисали бороды из длинных каменных сосулек — и прямых, и причудливо изогнутых. Посередине возвышались несколько исполинских величавых колонн, а пространство пещеры пронизывали лучи света, проникавшего в отверстия. Всё вокруг таинственно переливалось блеском самоцветов… Дарёна с открытым ртом озиралась: сокровищам не было числа. Если извлечь все эти земные звёзды, на них, наверное, можно было купить целое княжество; впрочем, вещелюбивые мысли гасли в зародыше перед лицом этой подавляющей своим великолепием красоты.

В соседнем гроте потолок снизился, но так же роскошно сверкал. С каменного кружева сосулек падали с остро-раскатистым звонким бульканьем капли, наполняя ярко-голубое озерцо. В его мутноватой воде, видимо, содержалось много светящейся соли, и когда Млада склонилась над ним, на её лице заплясал бирюзовый колышущийся отблеск. Бродя по гроту, Дарёна приблизилась к холодно переливающейся стене. Забыв о предупреждении, она зачарованно протянула руку…

— Нет, Дарёнушка, не трогай! — воскликнула Млада.

Но слишком поздно: кончики пальцев девушки коснулись бесстрастных горных богатств. Услышав оклик Млады, она тут же испуганно отдёрнула руку, но из расселины, черневшей поблизости, на неё дохнуло морозным веянием: в тело точно разом вонзились тысячи тончайших ледяных игл. В зловещей темноте что-то ожило, задышало, зашевелилось, воздух мглисто затрепетал, и Дарёну охватил необъяснимый, запредельный ужас. Он сомкнулся холодным куполом над её сознанием, облепил сердце, паутинными нитями проскользнул в лёгкие, оплёл ноги и приклеил их к полу грота. Крик бился внутри пойманной бабочкой, не находя выхода: горло окаменело. Сердце, давясь загустевшей кровью, разбухало, надувалось, а безжалостная рука ужаса стискивала его, чтобы раздавить, как печёное яблоко…

…Тёплая ладонь гладила её по лицу, рядом слышался плеск воды, в грудь живительно лился осенний воздух. Больше никаких призраков — только серое небо, невозмутимая земля, чутко слушающая вода, хор сосен и уютные объятия Млады.

— Всё позади, моя горлинка. — Её дыхание согрело помертвевшие губы Дарёны.

Она сидела на прибрежном камне, укачивая Дарёну на своих коленях, как ребёнка. Девушка со стоном уткнулась ей в плечо.

— Что это… было?

— Страж пещеры. В нашем краю много сокровищ, но некоторые охраняются самой землёй. Самоцветы в них нельзя трогать, разрешено только любоваться. Страж нагоняет страху, да такого, что если не успел унести ноги, можно умереть на месте от разрыва сердца. Я же говорила тебе… Что ж ты меня не послушала?

Дарёну начала бить дрожь. Она тихо завсхлипывала на тёплой груди Млады, пытаясь отогнать жуткие образы, ледяной паутиной обвивавшие сознание. Тут же, как назло, всплыло лицо Цветанки с застывшим, устремлённым в небо взглядом, и зеркально блестящая лужа крови…

*

Дарёна поселилась в Гудке, в домике Цветанки и её бабушки. Всё лето она беспрепятственно играла на домре, бродя по залитым солнцем улицам. Иногда заходила она и на базар, хоть и опасалась новой встречи с Ярилко. Когда однажды этот щекастый конопатый щёголь снова показался с ромашкой в зубах и в сопровождении своей шайки, Дарёна занемевшими пальцами чуть не порвала струну… Но — обошлось. Ярилко только глянул равнодушно, вскользь, и хозяйской походкой вразвалочку прошёл мимо, лениво пожёвывая стебелёк и поскрипывая своими добротными сапогами. Его приятели и вовсе не удостоили Дарёну взглядом. От сердца отлегло, негнущиеся пальцы ожили и согрелись, девушка приободрилась, догадываясь, что обязана она этим, скорее всего, Цветанке. «Это ж надо! — удивлялась Дарёна про себя. — Такая щупленькая, маленькая, а с ней считается этот матёрый мордоворот». Это не могло не внушать уважение к синеглазой девчонке, и Дарёна невольно подпала под её чумазое, чуть мальчишеское, васильковое обаяние.

Жили они скромно, но не впроголодь. С утра Дарёна таскала воду, топила печь, стряпала, стирала, днём играла на домре и пела. Зарабатывала она мало и, не будь Цветанки, вряд ли смогла бы прокормиться: синеглазка оставалась главной добытчицей средств к существованию. Однако Дарёне было не по нутру её воровское ремесло, и в душе что-то глухо роптало каждый раз, когда золотоволосая подруга под вечер со звяканьем бросала на стол кошелёк. Только половину этих денег позволялось оставить себе: другую половину благородная воровка раздавала неимущим. У дома всегда толпилась куча беспризорных детишек — босоногих, грязных, оборванных, голодных. Цветанка наказывала Дарёне:

«Коль придут мальцы, пока меня нет дома — не гоняй их. Дай им хлеба, пирожков, да каждому по денежке».