— Тебе следовало продать шахту, у тебя был шанс, когда тебе предлагали, — взгляд ее стал колючим.

— Что вы можете знать о шахте и моих шансах? Но вас хорошо информируют. Интересно, кто здесь старается для вас?

— Ни для кого не секрет, что Розир охотно бы купил шахту.

— Пусть все такие знают, что моя шахта и дальше будет гнить, как, должен признаться, гниет и сейчас, но я не продам ее Розиру или кому бы то ни было из его братии.

— Ты ведешь себя очень глупо. Твоя бравада ни к чему. Какая от нее тебе сейчас польза? И у тебя нет денег на ее восстановление.

— Да, на восстановление у меня денег нет. Но считаю, что и Розиру с его капиталами ее не запустить.

— А тебе известно, что у тебя тяжелый характер?

Марк посмотрел на поднявшуюся тещу и уже приготовился сказать резкость, но вовремя сдержался, вспомнив о том, что она, пожилая женщина, проделала такой долгий путь ради того, чтобы быть рядом с ним, но в глубине души Марк сознавал, что она согласилась бы на путешествие вдвое длиннее и тяжелее этого, только бы не позволить дочери вернуться к нему. Мать-собственница снова безраздельно завладела своей дочерью. И Марк проглотил свои язвительные замечания, а только сказал:

— Спасибо, что вы приехали.

— Это то немногое, что я могла сделать, — ответила она и прибавила: — Я очень тебе сочувствую, Марк.

Его поразила искренность ее тона, но он был поражен, когда она предложила:

— Может быть, тебе… станет немного легче, если я на неделю оставлю у тебя мальчиков? Ты сможешь отослать их обратно с Лейбурном. Я… объясню Эйлин.

Марк смотрел на нее в немом изумлении.

— С вашей стороны это такой широкий жест, но лучше вам увезти их с собой… здесь для них будет мало развлечений… сейчас. — Он не мог признаться ей, что ему в эти дни не хочется видеть сыновей. Марк не смог бы объяснить это чувство, но их бьющая через край энергия, которую они едва ли смогут подавить в себе, поскольку смерть еще не заняла в их сознании своего истинного места, и даже их голоса, пусть приглушенные, стали бы для него солью, разъедающей свежую рану.

— Я понимаю, но мне казалось, их присутствие могло бы тебе помочь.

— Я ценю ваше предложение и всегда буду за него благодарен.

— Ну… мне пора ехать. Филлис уже уложила вещи. Я пошлю ее за мальчиками. Они, наверное, в детской? Ты, конечно, захочешь увидеться с ними?

— Да, конечно.

— До свидания, Марк.

— До свидания. И еще раз спасибо за приезд.

Она наклонила голову и вышла.

Марк некоторое время лежал с закрытыми глазами, нервно кусая губу, затем приподнялся и дернул за шнурок звонка…

Пять минут спустя Тилли привела мальчиков и оставила их с отцом. Они стояли по обе стороны от его кресла, а он улыбался им, вглядываясь в их лица. С последней их встречи Мэтью изменился еще больше: он стал выше ростом, волосы, когда-то совсем светлые, заметно потемнели, но больше всего изменились глаза. Всегда в них плясали чертики и горели искорки озорства, теперь же в их глубине Марк заметил озадачившее его выражение. Если бы перед ним оказался старик, Марк мог бы сказать, что видит страдание, усугубляемое страхом. Но Марк знал Мэтью как сильную натуру, поэтому у этого выражения должно было быть другое объяснение. Люк, напротив, почти не изменился. Глаза его не утратили задорного веселого блеска, а губы всегда были готовы растянуться в улыбке. Но пусть выглядели они по-разному, мысли их волновали одни и те же, о чем почти сразу и сообщили отцу. Марк пожелал им счастливой дороги и поблагодарил за приезд, но не успел он закончить, как заговорил Мэтью:

— Папа.

— Слушаю тебя, Мэтью.

— Я… хочу попросить тебя кое о чем. Мы оба хотим, верно. Люк?

И Люк с решительным видом кивнул:

— Да, папа.

— О чем же вы хотите меня попросить?

— Мы… нам бы хотелось вернуться домой.

Марк снова закрыл глаза и опустил голову.

— Боюсь, Мэтью, не все зависит от меня. Решать будет ваша мама. Если бы вам удалось убедить ее и…

— Папа, она… не станет нас слушать. Если бы ты поговорил с ней, написал ей письмо и позволил бы нам вернуться, я обещаю, что от меня не было бы никаких неприятностей слугам, я имею в виду. Я вел бы себя хорошо, мы оба вели бы себя как следует, правда, Люк?

— Да, папа, — без тени улыбки ответил Люк.

У Марка запершило в горле, пока он пытался подобрать слова. Мэтью продолжал:

— Мы уже поговорили с Троттер. Она тоже хочет, чтобы мы вернулись… и мы ей пообещали, что не будем безобразничать. А я буду отсюда ездить в школу. Да, папа, я могу ездить в Ньюкасл.

— Мне жаль, мой милый мальчик, очень жаль, — заговорил Марк, положив руки на плечо сына. — Ничего бы я не желал больше, чем вашего возвращения домой. Но… как я уже сказал, это решение зависит от вашей мамы. Если вы сможете ее убедить — прекрасно. Понимаете, в любое время сложно управлять хозяйством в таком большом доме, но если в нем живут дети, да еще четверо…

О, боже! Марк видел слезы на глазах Мэтью, этого упрямого, бесстрашного чертенка. Нет, он не мог вынести детских слез.

— Ну, ну, мы же не маленькие, мы же выросли, правда? — Марк положил руки им на плечи и выдавил из себя улыбку. — Я позабочусь о том, чтобы следующие каникулы вы целиком провели у меня, а тем временем напишу вашей маме и мы постараемся договориться.

Мэтью быстро-быстро заморгал, проглотив подступившие к горлу слезы, и поблагодарил:

— Спасибо, папа.

— Спасибо, папа, — просиял улыбкой Люк. — И Джесси Энн с Джоном с удовольствием вернутся. Они все там похожи на жирные клецки, — шепнул он в ухо отцу.

— Кто клецки? — поднял брови Марк.

— Все они у бабушки в доме, — широко улыбаясь, стал объяснять Люк. — И дедушка, и Филлис, и слуги — все жирные клецки. Так их Бригвелл прозвал, а иногда он называет их тягучим пудингом.

Марк смотрел на Люка и думал, что за него можно не беспокоиться, он на рожон не полезет и бурю переждет. А Мэтью не станет отсиживаться, он бросит вызов всем штормам.

— А теперь идите, и ведите себя хорошо. Мы скоро увидимся.

— До свидания, папа.

— До свидания, папа. Ты напишешь маме, правда?

— Да, Мэтью, напишу. До свидания, мои дорогие.

Когда дверь за детьми закрылась, Марк развернул кресло к окну и, положив руку на широкий подоконник, уткнулся в нее рукой.

Прошло восемь часов, но он ни разу не позвонил, и Тилли решилась постучать к нему. Она открыла дверь. Марк сидел у окна, невидящим взглядом глядя в звездную ночь. Он не повернул головы в ее сторону.

— Я принесла вам попить горячего, сэр, — тихо проговорила она.

Он в ответ чуть заметно отрицательно покачал головой. Комнату освещал отсвет горевшей в коридоре лампы, проникавший через незакрытую дверь. Тилли поставила поднос и зажгла свечу в ночнике, потом закрыла дверь и, подойдя к Марку, положила руку ему на плечо.

Он резко повернулся и поднял на нее глаза.

— Троттер, скажи, почему? Почему ему было суждено погибнуть, и так рано, на рассвете жизни?

Что могла она на это ему ответить? Ничего, и он продолжал:

— Мы только начали узнавать друг друга. На меня давит груз вины за то, что столько лет я не уделял ему достаточного внимания. Рядом были другие дети. Он, очевидно, это чувствовал… и ты сама видела, как он преобразился и повеселел, а все потому, что они уехали и ее больше не было здесь.

Чем могла она ему помочь? Тилли быстро прошла в гардеробную и налила в стаканчик бренди. Вернувшись в спальню, она вылила бренди в молоко. Он был не равнодушен к горячему молоку с бренди.

— Спасибо, Троттер, — поблагодарил он, когда она подала ему стакан в серебряном подстаканнике, и прибавил: — Иди спать, день выдался длинным.

— Я не устала, сэр, — поколебавшись ответила она. — Я могу еще побыть с вами.

— Нет, Троттер, не сегодня. Но все равно, спасибо. Доброй ночи.

— Доброй ночи, сэр…


Шли дни, недели, месяцы. Марк больше не высказывал желания спуститься вниз. Казалось, он окончательно утратил интерес к жизни. Мистер Бургесс рассказал ему о новом писателе по имени Уильям Мейкпис Теккерей, книгу которого «Записки Желтоплюша» он прочитал с удовольствием и теперь рекомендовал Марку, но тот только рассеянно поблагодарил:

— Спасибо, Бургесс, как-нибудь в другой раз.

Апатия хозяина беспокоила всех в доме. Бидди жаловалась, что все ее старания пропадали зря и готовить для него было теперь сплошным переводом продуктов. Но, конечно же, на самом же деле еще ни разу не пропало крошки от той еды, что возвращалась им почти нетронутой. Но, как заметила Бидди, рабочий люд, как и куры, могут вполне обходиться и грубой пищей и совсем не обязательно пичкать их маслом, яйцами и сметаной.

— Ты не могла бы придумать что-нибудь, чтобы его отвлечь? — спросила Бидди у Тилли вечером того памятного дня.

Они сидели вдвоем в кухне, как делали иногда поздно вечером, переделав все дела. В доме стояла тишина, все остальные давно ушли спать. Огонь в очаге был притушен. Фитили в лампах привернуты. Ярко горела только лампа в кухне. Бидди подошла к ней, сняла узкий стеклянный колпак и убавила огонь. Затем прищипнула фитиль и, вытерев пальцы о юбку, обратилась к Тилли: «Ну?», на что Тилли ответила: «Что?»

— Я спрашиваю, ты что-нибудь придумала?

— А что, по вашему мнению, я должна сделать?

— Не мне тебе указывать, — откликнулась Бидди, надевая на лампу стекло. — Мне не известно, что у тебя на сердце и что в голове. Только тебе известны твои чувства… А все остальные видят, что чувствует он. С какой стороны ни смотреть, шаг этот серьезный. Но со временем тебе будет от этого польза.