– Конечно, были. И не один, а много.

– Врунья ты. – Он снова повернулся лицом к ветру, и они продолжали идти дальше.

В среду утром он позвонил ей.

– Давай проедемся немного. Я хочу на один день избавиться от Лондона.

Уже в половине восьмого они катили по какой-то дороге. Энди был немногословен, будто занят какими-то мыслями, а Лили с интересом наблюдала быстро сменявшиеся пейзажи за окном. Машиной Энди был не «Ягуар», как ожидала Лили, а «Моррис Оксфорд», английская разновидность «Шевроле» ее матери, но Энди вел его так, будто это была спортивная машина: очень умело, уверенно и очень быстро.

Часа через два они свернули с дороги у стрелки с надписью «БРАЙТОН».

– Это место летнего отдыха. Сейчас там очень мало народу. Будем с тобой пионерами в городе призраков.

Энди припарковал машину поодаль железнодорожного вокзала.

– Давай немного пройдемся. Брайтон – весьма викторианское место. В смысле архитектуры. Ведь ты же любишь архитектуру.

Она любила архитектуру. И Брайтон ей очень понравился. Они медленно шли по его широким проспектам и узким старым улочкам, пока не оказались на берегу океана, где она и задала свой вопрос о том, куда они так несутся и где он обозвал ее лгуньей, когда она положительно ответила на его вопрос о мальчишках.

Прямо перед ними раскинулся Брайтонский пирс, это летнее развлечение, воздвигнутое во времена правления короля Эдуарда.

Длинное деревянное сооружение погрузило свои огромные пальцы опор глубоко в океан. На нем находился танцзал, крытая арками галерея и магазины, торговавшие сувенирами «На память об отдыхе на берегах моря». Сейчас все они являли собой печальное зрелище опущенных жалюзи.

– Пойдем туда, на край, – предложил Энди.

Он пошел вперед, касаясь рукой шатких деревянных перил. Ветер сдувал с его лба желтые как песок кудри, что придавало лицу еще большую худощавость.

– Я приезжал сюда в детстве несколько раз. Мы удили рыбу с пирса однажды.

– Надеюсь, тогда было здесь теплее? – пробормотала Лили.

– Тебе холодно? – казалось он был этому удивлен.

– Ах, ты все же заметил.

– Пошли, найдем местечко потеплее.

На берегу моря они не обнаружили ни одного открытого заведения. Взобравшись на крутой холм, Лили и Энди в гуще узких старых улочек обнаружили, наконец, маленькую кондитерскую, в которой подавали горячие напитки. Энди заказал кофе и тарелку пирожных со взбитыми сливками. Когда он предложил их ей, Лили покачала головой.

– Давай, давай. Тебе необходимо получить чуточку энергии и калорий, после того, как я тебя чуть не до смерти заморозил. Кроме того, твой вздернутый носик и твои роскошные волосы лишь выиграют, если чуть растолстеешь.

Она не отвечала, но он и так понял по ее лицу, каков был бы ее ответ.

– Прости. Это было бездумное высказывание. Это все равно, что мои одноклассники, которые называли меня четырехглазым.

– В очках ты выглядишь необычно. Они как бы уравновешивают твое лицо.

– Может быть. Но большую часть из моих двадцати семи лет мне пришлось ходить в четырехглазых. И к лучшему: Майкл Кэйн меня в этом убедил окончательно.

– Причем здесь Майкл Кэйн?

– А я видел с ним фильм, где он играл крутого парня, но, тем не менее, носившего очки. И это придавало лишь еще больше сексуальности его внешности.

– А в детстве ты тоже мечтал стать крутым, сильным, сексуальным героем?

– Думаю, что да. – Он вообще не очень распространялся о своем детстве.

Ограничивался лишь очень краткими высказываниями на этот счет и всегда спохватывался, будто боялся сболтнуть лишнего. Вот как сейчас.

– Мы ведь обсуждали не меня, а тебя.

– Обычно я худая. Может быть лишь чуточку полновата. Но, когда у меня какие-нибудь неприятности, я сразу же начинаю много есть и толстею, а прошлый год в Бостонском университете был ужасен. – Она рассказала ему о своих бесплодных попытках стать архитектором.

Он посмотрел на нее довольно жестким взглядом своих гипнотизирующих желто-карих тигриных глаз из-под стекол очков.

– Тебе и сейчас ужасно?

– Нет, – Лили стало немного стыдно. – Но, с тех пор, как я приехала в Англию, мне кажется, что я постоянно ем лишь то, от чего сильнее всего толстеешь. – Она показала на пирожные. – Вот это, на пример.

– Да. Мы здесь предпочитаем поесть поплотнее. Все дело в этом чертовом климате. Но, тем не менее, как я уже сказал, быть худобой, как эта манекенщица Твигги, тебе не к лицу.

Напротив находилась аптека. Энди выудил из кармана пенсовую монетку и подал ей.

– Иди туда. Одна. Я не хочу знать, сколько ты весишь. Это будешь знать только ты. Я не буду тебя ни о чем спрашивать, но ты сама должна будешь сообщить мне о каждой унции, на которую ты становишься легче. Правду и одну только правду. Согласна?

Они торжественно соединили руки, и Лили отправилась в аптеку.

Вскоре она вышла с лицом, на котором застыло выражение ужаса. Маленькая карточка, которая вылетела из автоматических весов, сообщала, что весила она сто тридцать три фунта.

– Фунтов семь сбросить и все будет в порядке.

– Посмотрим.

Назад они ехали медленно, часто останавливаясь, делая привалы, и вечером съели ужин в каком-то деревенском пабе под названием «Лебедь». Энди настоял на том, чтобы ей принесли лишь минеральную воду и салат. Сам он выпил две кружки пива, после этого съел бифштекс, за которым последовал пирог с начинкой из почек и на десерт – мороженое.

– Я ведь не на диете. – Это прозвучало, как извинение.

– Очень жаль, что я не могу поделиться с тобой моими семью фунтами.

– Я просто худой от природы. И толще никогда не стану. Как ни старалась моя няня пихать в меня побольше витаминов и калорий, это ничего не изменило.

Еще одно крохотное свидетельство того, что он был привилегированным дитятей и вырос в том мире, который был знаком ей лишь из книг. Лили отреагировала немедленно.

– А ты что, жил когда-нибудь в этой местности? Мне кажется, ты в этих краях неплохо ориентируешься.

– Не могу сказать, чтобы жил. Вот тетя моя здесь жила. Когда-то. Если пожелаешь, могу показать тебе после ленча дом, в котором она жила. И, если уж говорить о тех прошедших временах… – Он не смотрел на нее, а сосредоточился на десерте, – так вот, если говорить о тех прошедших временах, так как, ты говорила, называется твой городок у черта на куличках? Фил… Фил…?

– Филдинг. И он ни на каких куличках. Всего четырнадцать миль юго-западнее Бостона. А почему ты спросил?

– Не знаю, почему. – Он старался не смотреть ей в глаза.

У Лили мгновенно возникло подозрение. Он лгал. Хотя уже через пару секунд это показалось ей абсурдным, и она отказалась от этой мысли.

Энди сидел, откинувшись на спинку стула, и сверлил ее глазами.

– Хороших женщин изготовляют в вашем Филдинге, – произнес он.

– Суждение, основывающееся на недостаточном опыте, – с ухмылкой ответила она.

Но ухмылка ее была довольной.

– Я ведь единственная женщина из Филдинга, с которой ты знаком.

– Да, но…

– Но что?

– Да нет, ничего. Одной тебя вполне достаточно, чтобы убедить меня в том, что я прав.

Лили вспыхнула от удовольствия и принялась за свой салат.

Когда они, покончив с едой, выходили из паба, она сказала себе, что не голодна, что голод – это ни больше, ни меньше, чем дурь в ее голове.

Проехав через крошечную деревушку, они выехали на дорогу, обсаженную по обе стороны высокими вязами. На ветках кое-где оставшиеся листочки трепетали на ветру. Вдруг она заметила, как один из них оторвался и, сделав грациозное антраша, упал на землю.

– Как здесь красиво! – призналась Лили.

– Согласен с тобой. Иногда я думаю, что Сассекс – мое самое любимое место во всей Англии.

Вскорости он остановил машину перед огромными воротами с двумя ананасами по бокам.

– Ананас в Китае – символ гостеприимства, – сказала Лили.

– Возможно. Но внутрь мы зайти не можем. Я не знаком с той семьей, которая живет здесь сейчас.

Отсюда, издалека, с дороги, невозможно было детально рассмотреть дом. У Лили осталось неясное впечатление чего-то массивного, выложенного из коричневато-золотистого камня и заслоненное деревьями.

– А мы не можем просто пройтись немного?

Энди сильным рывком включил передачу.

– Нет, не можем. Честно говоря, я ненавижу это проклятое место. – И с застывшей гримасой презрения на лице он рванул машину с места.

Лили не решилась задавать ему еще вопросы.

Когда они подрулили к гостинице «Криснт Гарденс», было около пяти пополудни.

– Ты не обидишься, если мы сейчас расстанемся? Мне бы надо немного поработать.

Она улыбнулась.

– Нет, не обижусь. Это и так был чудесный день.

Чуть наклонившись к ней, он взял ее лицо в свои ладони.

– Ты – чудо, – сказал он.

И крепко поцеловал. Она ощутила запах пива и трубочного табака. Затем, открыв дверь, он вышел из машины, обошел ее вокруг и открыл ей двери. Энди был первым мужчиной в ее жизни, жесты вежливости для которого были чем-то совершенно естественным.

– Спокойной ночи, – пробормотал он и, вернувшись в машину, сел, завел мотор и умчался прочь, прежде чем она смогла пожелать ему того же в ответ.

Лили действительно не обижалась на него за то, что он так рвался к работе, потому что понимала, насколько важна она для него. На какие деньги он жил, оставалось для нее загадкой, но, казалось, они у него никогда не кончаются.

Энди жил на другой стороне Лондона, в Хакни, в небольшой квартирке, похожей, по его словам, на студию художника, куда она, что было для нее очень и очень странным, до сих пор не была приглашена. Поднявшись наверх к себе в комнату, Лили, все еще ощущая вкус его поцелуя, сняла с себя кофточку и блузу и в отражении волнистого зеркала стала изучать свои груди.