Нет, пыли на стенах он, конечно, не найдет. В этом Феба была уверена. В школе работает целый отряд уборщиц.

«Нецелованная», – напомнила она себе.

И опять подумала, не к Редмондам ли он направляется.

– Иностранные языки, – добавила она. – Мы стараемся добиться, чтобы наши воспитанницы свободно говорили хотя бы на одном иностранном языке. Например, на итальянском, который преподаю я.

– Да? – рассеянно откликнулся маркиз. – Что же, языки полезны. Раз уж вы знаете языки, скажите, что значит… – Он склонил голову набок, словно припоминая, и отчетливо проговорил: «Esto es lo que pienso en su regalo, hijo de una puta!» Насколько мне известно, это испанский.

Матерь Божья!

Маркиз уставился на нее широко открытыми глазами, в которых светилась надежда.

Это и в самом деле был испанский.

– Эти слова… были сказаны вам, милорд?

– Могли быть, а что? – спокойно сказал он.

Феба вгляделась в его лицо. Оно оставалось спокойным.

– Дело в том, что эти слова означают следующее: «Вот что я думаю о твоем мужском достоинстве».

На самом деле фраза переводилась так: «Вот что я думаю о твоем мужском достоинстве, сукин ты сын». Феба предположила, что это было отлично известно маркизу, который, судя по всему, свободно говорит по-испански. А учитывая, что у него когда-то была излишне темпераментная испанская любовница… По крайней мере, об этом писали в газете.

– Надо же… – В его глазах плясали смешинки. Маркиз явно провоцировал ее, хотел заставить рассмеяться.

Ад и проклятье! Беда в том, что она воочию представила этого мужчину с любовницей и эта мысль лишила ее присутствия духа. Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

Большая ошибка! Она снова почувствовала восхитительный запах, и у нее закружилась голова. Все шло совсем не так, как она рассчитывала.

– Мы говорили о программе, – напомнил маркиз, решив, что она никогда не заговорит больше.

Им навстречу метнулась Мэри Фрэнсис с метелкой для обметания пыли. Очень уж ей хотелось посмотреть на маркиза.

Она пробежала мимо, потом вернулась обратно, чтобы смахнуть пыль с портрета мисс Эндикотт, словно картина могла сделать ей выговор, если сей же момент не станет чистой.

– Конечно. И говоря о нашей насыщенной программе, лорд Драйден, должна отметить, что мы принимаем только самых способных девушек. Думаю, мисс Эндикотт сказала вам, что мы проводим предварительное собеседование, желая убедиться, что новые ученицы не будут отставать на занятиях.

– Полагаю, самые способные девушки одновременно являются самыми богатыми?

Теперь Феба лучше понимала собеседника.

– Вы даже не представляете, как часто это оказывается правдой.

Его неожиданно веселая и озорная улыбка молнией осветила чопорную сдержанность беседы. И все вокруг изменилось.

Но улыбка моментально исчезла.

– Кстати, – Феба говорила с некоторым трудом, потому что от его улыбки ей стало трудно дышать. Она остановилась и откашлялась. – Мы всегда информируем родителей будущих учениц из хороших семей, что принимаем и девочек, не имеющих никаких средств и родословной. И всех учим одинаково. Мы считаем, что это помогает формированию характера всех учениц.

Маркиз резко остановился и с видом ценителя стал рассматривать висевший на стене хорошо выполненный пейзаж Суссекса. Его написала одна из бывших воспитанниц. На стенах академии мисс Эндикотт не могло быть посредственных картин. Она бы их не потерпела.

– Иными словами, вы сводите избранных девушек с чернью?

– И чернь с избранными.

– Значит, так вы шлифуете бриллианты, – задумчиво пробормотал он. – Посредством… трения.

Его глаза снова блеснули.

Фебе это очень понравилось.

И еще ей послышался в его словах какой-то намек. Словно он подготавливал ее к чему-то.

«Держи себя в руках, Вейл. Ты ему даром не нужна». Она инстинктивно выпрямилась и расправила плечи в попытке казаться значительнее и более устрашающе – так выглядят некоторые южноамериканские ящерицы.

Она знала о ящерицах, поскольку прочитала о них в книге мистера Редмонда. Она читала все и обо всем, когда бывала такая возможность.

– Я бы не назвала это трением, лорд Драйден. Скорее, речь идет о соприкосновении различных поверхностей.

Боже мой, но ведь в этой фразе явный эротический подтекст! Или ей показалось?

Эффект оказался поразительным. Маркиз повернулся к ней лицом. Его глаза горели интересом. Но губы не улыбались.

У него были невероятные глаза.

«Неподходящая для поцелуев», – настаивал греческий хор в ее голове.

Она поспешила объясниться.

– Знаете, если девушки бедны, это еще не означает, что они – сброд и чернь. У многих из них просто трудно складывалась жизнь, или они… встретили препятствие на… пути своей судьбы.

Феба пожалела о сказанном, лишь только слова слетели с ее губ.

Ненадолго воцарилось молчание.

– Путь… судьбы, – задумчиво повторил он. Вероятно, на случай, если она в первый раз не заметила, как нелепо это звучит.

Ну почему у него так ярко сверкают глаза?

Неужели он бросает ей вызов? Создается впечатление, что он знает, какова она на самом деле под налетом чопорности, и намерен, во что бы то ни стало, заставить ее показать свое истинное «я».

Феба отметила, что сцепила руки за спиной. Зачем? Схватила одной рукой другую, чтобы не коснуться его? Нет, она все же не настолько безрассудна. С другой стороны, она еще никогда не подвергалась столь сильному искушению. У него невероятные, колдовские глаза.

«Детская игра», – сказал он. Феба это хорошо запомнила. – «Мне не нужен ее поцелуй». Эти слова назойливо повторялись в ее мозгу. «Детская игра, детская игра, детская игра».

Детская игра? Ну, это мы еще посмотрим, лорд Драйден.

Маркиз почувствовал перемену в ее настроении. И сразу снова напустил на себя официальный вид.

– Школа имеет отличную репутацию, мисс Вейл. И щедрого мецената в лице мистера Джосайи Редмонда.

– И мистера Джейкоба Эверси.

Патриархи Пеннироял-Грин не имели ничего против школы – уважаемой, с хорошей репутацией и опытным педагогическим составом, – в которой учились девочки, отцы которых имели титулы и политические связи.

Феба пошла дальше, маркиз за ней, и наконец они дошли до конца коридора. Дверь одной из классных комнат была распахнута настежь, оттуда доносились запахи льняного масла и лимона. Вероятно, прислуга только что закончила уборку помещения и ушла. Маркиз с любопытством заглянул в класс. Едва ли ему мог не понравится вид блестящего деревянного пола, рядов чистых полированных столов и стульев и высоких сводчатых окон, через которые лился солнечный свет. Вдоль одной из стен стояли книжные шкафы. На учительском столе красовался огромный глобус. Большой камин был холоден и чисто вычищен.

В комнате никого не было. Ученицы разъехались на каникулы.

Феба топталась позади маркиза, застывшего на пороге класса. Казалось, он размышлял, стоит ли заходить внутрь.

В этот момент ее сердце тревожно забилось.

Если он собирается выиграть пари, то это прекрасное место для попытки. А если она собирается высказать свою точку зрения… это место тоже подойдет.

Время тянулось мучительно медленно. Феба слышала только стук собственного сердца.

Она смотрела на ноги маркиза. Вот наконец он решился и медленно вошел в класс.

В начищенных сапогах он твердо ступал по деревянному полу. Маркиз остановился в потоке света из первого окна. Солнце высветило рыжие проблески в темных волосах – словно тлеющие угли в черной золе. В уголках его глаз притаились морщинки.

«Он предназначен для меня».

Мысль появилась из ниоткуда и потрясла Фебу до глубины души. Она удивленно покосилась на своего спутника. Никогда в жизни ее не беспокоили подобные мысли. Сердце тоскливо заныло. Ей показалось, что она давно знает этого человека, все его достоинства и недостатки, фобии, ошибки и страсти. Мысль была, мягко говоря, неожиданной.

Наверное, всему виной это необычайное освещение.

Как только он выйдет из потока солнечного света, все снова будет в порядке.

Маркиз не смотрел на Фебу. Теперь его заинтересовал вид из окна – пологие зеленые холмы, деревья, быстро теряющие листву. Осень решительно вступала в свои права. Из этих окон моря не было видно. В любом случае вид из окна не мог повлиять на его решение. Критиковать здесь было нечего.

Тем не менее он стоял, смотрел. И молчал.

Быть может, он хочет своим молчанием заманить ее в комнату?

Ей придется принять решение.

К немалому удивлению, Феба обнаружила, что решение пришло само собой. Казалось, ноги сами несли ее в класс. Кровь шумела в ушах.

Маркиз отвернулся от окна и взглянул на нее. Их глаза встретились.

Тишина была такой абсолютной, что казалось оглушительной.

Значит, сейчас он ее поцелует? Интересно, как целуют за десять фунтов? Наверняка он должен хотя бы подойти поближе, чтобы обнять ее…

Ну сколько же можно ждать! Она не вынесет напряжения!

– Что ж, у меня нет никаких возражений, – сказал наконец он. – Я буду рекомендовать брату отдать дочь в вашу школу.

И это все?

– Очень рада это слышать, лорд Драйден. – Напряжение, волнение, гордость, странное тоскливое томление… все это напрасно.

Странно, но маркиз, казалось, был доволен. Его губы снова сложились в улыбку. Фебе нравилось, как улыбка его преображала. Ей нравилось, когда он на нее так смотрел. В какой-то момент Фебе показалось, что он… смутился? Ей была известна разница между растерянностью и робостью, безразличием и занятостью. И хотя этот мужчина, безусловно, знал свое место – в своей семье, в обществе и в мире, здесь он чувствовал себя неуютно.

Интересно почему?

Возможно, он все же готовился поцеловать школьную учительницу, хотя не имел никакого желания это делать, и не был заинтересован в получении жалких десяти фунтов.