А я не такая, чтобы пеленки стирать и быть счастливой. Я внутри другая, понимаешь? Другая — и все тут! Вот только никому до этого дела нет и уже не будет. Иногда закрываюсь подолгу в ванной и плачу. Считай, без малого сорок лет мне, а где они? Псу под хвост!

Так и у нашей матери. Помнишь, как она на серебряной свадьбе плакала? А мы, дуры, не понимали. Все у нее так же. Точно так же…

Вдруг в комнату кто-то тихо вошел. Женщины быстро замолчали, а Гриша, стоявший в углу и делавший вид, что ничего не слышит, как-то сразу сник. Двое мужчин в возрасте с сочувственными лицами направились к сестрам. Бомжа они не заметили.

— Примите наши соболезнования. Кто бы мог такое подумать? Ходила здоровая, ни на что не жаловалась, на той неделе разговаривали с ней как ни в чем не бывало, и — на тебе, взяла и умерла, — после некоторой паузы проговорил старший, а потом, внимательно осмотревшись по сторонам, как бы желая удостовериться, что его никто не слышит, добавил:

— У меня самого недавно несчастье случилось, может, слышали? Дом весь сгорел подчистую. Я чуть с ума не сошел! Вы даже не представляете, сколько я в него вбухал! Вы на похороны, как я вижу, тоже прилично потратились. Ай, пропади все пропадом! Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. — Мужчина махнул рукой.

В доме воцарилась тишина, и было слышно, как стучат старые настенные часы с позолоченным циферблатом.

— Эти часы папе подарил один пациент, — после долгой паузы сказала младшая дочь покойной. — Помню, папа, когда эти часы принесли, сказал, мол, зачем они нам нужны и так много разного барахла в доме, а пациент, он еще с женой был, рыженькой такой хохотушкой, ответил, что это особенные часы, вроде как с царского режима остались. Сто лет проходили и еще столько же будут ходить, ничего с ними не случится. Папа ответил, что у него часы больше двух лет никогда не задерживаются. А те сказали так уверенно, что эти вас переживут. Так и есть. Папы уже нет и мамы тоже, а часы все ходят, ходят как ни в чем не бывало… видать, прав был пациент…

После похорон родственники усопшей долго искали Гришу, чтобы отблагодарить, но так и не нашли. Припомнили, что он на поминках даже не ел, хотя устал, наверное, здорово. На кладбище поддерживал престарелую глуховатую соседку, помогал ей подняться в автобус. Она, кажется, последняя, кто видела Гришу. Спросили старушку про него, на что та неуверенно пожала плечами, тяжело вздохнула и сказала:

— Странный он какой-то, этот ваш Гриша. Я ему говорю: айда ко мне домой, я тебе штаны новые дам, от деда остались, ни разу покойничек их не носил, все некогда было, все берег, царство ему небесное, а то ты в этих потертых — ну вылитый охламон подзаборный. Еще в милицию заберут как бомжа какого. Некрасиво ведь так нынче ходить. А он мне отвечает гордо так, аж спину выпрямил: «Нет, мать, не могу к вам домой идти. Мне надо срочно мысли в тишину положить. Много впечатлений за день».

Больше соседку в этот вечер ни о чем не спрашивали, решив, что она немного не в себе, что, впрочем, для ее возраста вполне простительно.

Глава третья

Чудо-яблоня

Через пару дней в нашем городе случилось то, что почти в одночасье разрушило мир многих людей. С этого времени Тюмень стала другой, и я окончательно поняла — не мой это город!

По телевизору выступил мэр и сказал, что мы должны жить теперь новой реальностью и что рынок — это нормально: ты — мне, я — тебе. Это отныне станет новой формулой нашей жизни. А любовь там всякая, гуляния под луной — пустая трата времени, которое можно употребить на зарабатывание денег и имиджа. «Мамаши с колясками — это хорошо, — заключил глава, — но сейчас нам не до них. С деньгами в бюджете туго — раз, промышленность надо поднимать — два».

Он говорил, а я смотрела, как из его головы выскакивают маленькие темные шарики и устремляются на зрителей в студии, бегут к объективу оператора, залезают в него, быстро размножаются и распространяются по невидимым сигналам.

Еще немного — и они уже в домах горожан. Рынок! Рынок! Послышались голоса из многих квартир: жена говорит мужу, что переходит на рыночные отношения и не будет вязать ему кофту просто так, он ей отвечает, что отныне не будет сидеть по вечерам дома в кругу семьи за чашкой чая, а начнет зарабатывать деньги. Дети ставят условие родителям: каждая положительная отметка в школе будет стоить определенной суммы. Так и только так надо сейчас жить.

Маленькие шарики быстро разлетелись по всему городу. И там, где еще совсем недавно процветала дружба, ребята пели под гитару залихвацкие песни, наступил рынок.

Я в ужасе взглянула на себя в новое зеркало. Там медленно, как из тумана, проступила Она. Высокомерно смерила меня взглядом, улыбнулась и поправила челку. Снова меня тянуло на балкон. Мне вдруг захотелось увидеть в неясном свете булыжники и присоединиться к тишине. Навсегда… Я повернулась, чтобы уйти, но Она из зеркала протянула руку и крепко меня схватила.

Мне стало плохо. Маленькие шарики в огромном количестве летали теперь по всей квартире. Где-то внутри меня поселилось чувство беспросветной тоски.

…Вот я отчетливо вижу свое отражение — полностью все. Густые черные брови, за которыми давно не следили. Но вдруг — о ужас! — они быстро разбегаются в разные стороны. Оказывается, это вовсе не брови, а мизерные насекомые. Я смотрю на свои правильной формы, пухлые губы, но и они тоже быстро разбегаются — и это тоже насекомые, только другого цвета. Я внимательно вглядываюсь в глаза, но и глаз тоже нету.

У меня ничего нет. И меня нет. «Ты, ты, ты», — начинаю судорожно стучать в зеркало, но Она не выходит. Стеклянная поверхность чиста. В зеркале отражается только стена и часть старенькой картины, а меня нет. И, наверное, никогда уже не будет. Но ведь я — вот она, перед зеркалом, можно потрогать руками, посмотреть.

Но что это? Что? Руки скользят по чему-то металлически-гладкому. Прохладно-зеркальному. Тяжело вздыхаю и начинаю плакать. Из квартиры быстро, все как один, улетают маленькие шарики…

После этого выступления мэра на окнах почти всех горожан начали появляться стальные тюремные решетки, а в подъездах и на лестничных площадках тяжелые железные двери с кодовыми замками. Из города люди прогнали любовь…

— А может, она сама, как прекрасная птица счастья, улетела от нас в дальние дали? — спрашивала я иногда у себя.

Потом долго раздумывала над происходящим и ни с кем не хотела общаться. Что могут знать обычные организмы? Ни-че-го, ровным счетом ничего. Что ждет нас дальше?

Неизвестно. Да и какая, собственно, разница?

Но именно в том году я потеряла город, который не так давно приобрела, причем полностью, весь. И начала понимать, что его уже никогда не верну.

Эту любовь-сожаление-обиду каким-то чудом узрел мой друг Саэль и впоследствии часто перед моими окнами создавал Тюмень из тумана.

О, это был чудный городок! Ничего более красивого в своей жизни я не видела.

Со стеклянными витринами и серебристыми от росы тротуарами, там можно было купить мой любимый зефир в шоколаде по три пятьдесят, а скверы и парки (так умеет делать только Саэль!) он строил из пересекающихся солнечных лучей. Это чудо находилось на уровне моего шестого этажа, и я могла часами им любоваться. Самого строителя при этом никогда не было видно.

Я видела обычно только строительные материалы — туман, росу и разноцветные мыльные пузыри. Иногда в постройку Саэль добавлял немного прозрачного арктического льда. Начинал всегда основательно — с фундамента. А заканчивал торжественно — возведением колокольни небесного цвета. Каждый день, без исключения! Разве могут быть исключения в счастье? Это я поняла совсем недавно. Увы.

Обычно он начинал свою работу в шесть вечера, когда я, усталая и измотанная, приходила домой, и управлялся всего за полчаса, иногда за сорок минут, а в выходные дни строил рано, в восемь утра, когда я только-только просыпалась и, лениво-сонная, подходила к окну.

Однажды я попросила его посадить в городе деревья. Саэль везде, буквально на каждом свободном клочке этой удивительной земли, посадил маленькие серебристые кедры с хрустальными шишками. Это чудо радовало мой глаз каждый раз, когда я подходила к окну или случайно заглядывалась вдаль, за горизонт. Я смотрела на все это и улыбалась, настроение улучшалось и всякий раз хотелось петь.

Саэль как-то совершенно серьезно сказал, что здесь водители всегда уступают место пешеходам и не боятся оставлять свой транспорт без сигнализации и с открытыми дверьми.

В то же время новостройка нравилась животным, обитающим в нашем районе. Семейства ежей и белок прибегали под наши окна и подолгу там играли, мы с сыном приносили им молоко с сахаром, и они, совсем не боясь нас, от всей души этим лакомились. А еще я заметила, что одуванчики в нашем городке удивительно большие и пушистые, величиной с человеческий кулак. На них любили садиться разноцветные бабочки.

Маленький мир, который заканчивался сразу за большим кленом, создавал ощущение чистоты и беззащитности: порой мне начинало казаться, что даже человеческое дыхание ему может повредить. И было по-настоящему страшно. Ведь по большому счету у нас сыном больше ничего в этом огромном и пустом городе не было. Случись какая-нибудь потеря, мы бы этого просто не перенесли. Все, что имелось у нас, было родным до боли.


Леша Швабров после смерти своей учительницы Елизаветы Тимофеевны редко стал выходить из монастыря. Эта обитель сделалась ему родным домом, где никто не тревожил, не отвлекал.

Однако родители его не забывали. Узнав каким-то образом, что покойница завещала их сыну деньги, пришли к нему с просьбой одолжить Ленке на учебу. Разумеется, о долге они тут же забыли, а деньги пропили в тот же вечер.