До этого момента все шло так, как запланировала Катлин. Чего она не предвидела, так это того, что Стокс хотел, чтобы заказ получил один из его собственных писателей; не только потому, что это могло принести ему дополнительные пятнадцать процентов со сделки, но он мог бы установить контроль над написанием книги, так чтобы никакой другой агент не поднимал неудобные вопросы.

— Жаклин, Жаклин. — Стокс покачал головой, больше от сожаления, чем от гнева. — Вы совершенно ясно дали понять, что не хотите писать эту книгу. Великолепно. В этом нет необходимости — и, как мне ни прискорбно это говорить, дорогая, вы подошли слишком близко к краю, за которым начинается судебное преследование за клевету.

— Иск за клевету будет позже — после того, как газеты опубликуют историю, которую я собираюсь продать им.

Стокс пожал плечами и откинулся на спинку кресла, продолжая улыбаться.

— Это на вашей совести, моя дорогая.

Жаклин пропустила его реплику, скривив губы, и продолжила:

— Выбор у мистера Стокса был ограниченным. Было не так много писателей, способных справиться с этой задачей. Включение в список кандидатов Джека Картера доказывает, как отчаянно он набирал необходимое число участников конкурса; у Картера не было никаких данных для этой работы. Фактически у Стокса не нашлось ни одного подходящего клиента. Поэтому он сделал подход к Брюнгильде — я права, дорогая? — и предложил ей книгу, если она подпишет с ним соглашение.

— Это возмутительно, — задохнулся Стокс. — Брюнгильда, скажи ей. Скажи им всем.

— Да, скажи, — повторила Жаклин, улыбаясь как акула. — Ты же была чиста до этого, Зел… Брюнгильда. Ты не делала ничего гадкого, не так ли? Слова «пила», «шоколад» или «ночной горшок» не значат ничего для тебя, а?

— Ух, — выдохнула Брюнгильда. — Гм… что ты хочешь от меня услышать?

— Бутсик попытался заключить с тобой сделку. В этом нет ничего незаконного. Аморально или неэтично — да, но вполне законно.

— Это правда, — пробормотала Брюнгильда. — Он сделал… мы говорили об этом. Просто говорили.

— Просто говорили. — Жаклин влезла в разговор быстро, прежде чем Стокс успел запротестовать. — Это все, что вы сделали, потому что появилась я, и Бутсик решил, что я лучше. Тебе, быть может, трудно в это поверить, Зел… гм… Брюнгильда, но некоторые считают, что с тобой трудно ладить. С моей стороны было бы наглостью предположить, что могли быть и другие причины.

Пол резко сказал:

— Продолжай, Жаклин.

— Я делаю все, что могу, — возразила Жаклин. — Если бы люди просто сотрудничали со мной и отвечали на мои вопросы, нам не пришлось бы отвлекаться. Что я хотела сказать? А, да. Для тех из вас, кто не имеет отношения к писателям, скажу, что не было способа, благодаря которому Бутон мог бы узнать заранее, какой из кандидатов будет отобран. Когда я подписала с ним контракт и когда Брюнгильда готовилась к сделке с ним, никто из нас не знал о наброске Катлин. Мы предположили, что Бутон и наследники — но в первую очередь Бутон — имеют свободные руки в деле выбора писателя, без каких-либо ограничений. Хотя он знал о существовании наброска. Как по законам, так и по моральным соображениям он был обязан следовать директивам Катлин. Итак, разве не было очаровательным совпадением, что я — единственный из кандидатов, который был клиентом Бутона, — написала лучший набросок?

— Послушай, — огрызнулся Стокс, — если ты предполагаешь…

— Я предполагаю, что ты изменил набросок Катлин в соответствии с моим. Пораскинув умом, я решила отказаться от некоторых идей, которые предложила; мне следовало бы догадаться, что Катлин никогда бы не использовала такой поворот сюжета.

— Я не был единственным, кто обнаружил набросок, — сказал Стокс. — Как и не единственный, кто прочел его. Сен-Джон и Крэйг…

— Неплохая линия обороны, — похвалила Жаклин. — За исключением того, что ни у кого из них не было причины подменить набросок. Так же как никто из них, мой дорогой Бутсик, не запомнил бы многое из него. Они ни писатели, ни агенты, ни редакторы. О небо, они даже не читатели. Если им и пришло в голову прочитать набросок, то шанс, что они вспомнили бы сюжетные линии двумя годами позже, когда книга в конце концов увидела бы свет, были равны нулю. Вы были в абсолютной безопасности, внося изменения. И вы сделали их, Бутс, — потому что один из авторов написал набросок, который был гораздо ближе к наброску Катлин, чем мой. Вы не хотели, чтобы она получила право на книгу; она была не из ваших клиентов. И вы подумали, что она не узнает о подделке, так как никогда не увидит оригинальный набросок. Вам не пришло на ум — тогда, — что могла быть более веская причина тому, почему она приблизилась к концепции Катлин ближе, чем кто-либо другой.

Вплоть до самого этого момента Жаклин не была на все сто процентов уверена в своей правоте. Кусочки истории подходили друг к другу с великолепной точностью, но ни на йоту не были подкреплены реальными доказательствами до тех пор, пока Брюнгильда не призналась перед лицом свидетелей, что Стокс заключил с ней соглашение, зная, что условия завещания Катлин могли сделать недействительным любое подобное обязательство. Хотя это было не все; этот пункт был эзотеричен и неясен и мог не впечатлить судью или присяжных. Жаклин знала, что ей нужно большее. Она спланировала рассказ таким образом, что откровение последовало за откровением настолько быстро, чтобы человек, к которому она подбиралась, оставался бы на оборонительных позициях, а ее заключительное слово было сформулировано в терминах достаточно расплывчатых, чтобы эти убийственные намеки не могли быть немедленно поняты. Некоторые из ее слушателей все еще выглядели смущенными; но Стокс знал не только что, но и кого она имела в виду, и не было способа справиться с выдававшим его лицом.

Жаклин не дала ему времени оправиться.

— Когда Катлин начинала свою карьеру повторно, ей понадобился псевдоним. На ее нежное отношение к работам сестер Бронте указывало большое число критиков. Но никто из них, казалось, не замечал, что Августа Эллрингтон имела схожие вкусы. Ее собственное имя было извлечено из ранних работ Бронте. Августа Джеральдин Альмеда — героиня эпического произведения Эмили о Гондале, это была великая трагическая королева; Зенобия Эллрингтон — персонаж из драмы Шарлотты, одна из женщин, поддавшихся демоническому очарованию Заморны, героя, который, как согласилось большинство критиков, повлиял на характер протагониста из книги Катлин, Хоксклиффа. Когда я пришла к заключению, что Катлин должна быть среди кандидатов, отождествление ее с Августой было очевидным. Имя любимого кота Августы — Утренняя звезда — английский перевод латинского слова «Люцифер». Как и кот Катлин, кот Августы был большим, черным и пушистым; он был запечатлен на фотографиях, а фотографии Катлин, на которых оказался Люцифер, изображали животное идентичного вида. Августа была затворницей, которая никогда не совершала рекламных поездок и публичных подписаний контрактов. Она не отважилась бы; слишком многих знала она в издательском мире. Августа была единственным из кандидатов, кто не приехал в Пайн-Гроув для интервью. Она не могла так рисковать, однако постаралась искусно замаскироваться. Прошлой ночью я прочитала часть ее последней книги, а также книги остальных кандидатов для того, чтобы быть справедливой до конца. Когда я закончила, в моей голове не осталось сомнений, что Августа Эллрингтон могла написать «Обнаженную во льду» и что она была единственной из кандидатов, о ком это могло быть сказано. Сходство стиля и техники было несомненным, особенно для другого писателя, кто всегда настороже по поводу таких вещей.

— Вы хотите сказать, — задохнулся Сен-Джон, — вы хотите сказать, что Катлин это… она не…

— Она не умерла, — объявила Жаклин. — Это Августа Эллрингтон.

ГЛАВА 22

Чувство облегчения охватило всех собравшихся, когда Жаклин сделала свое заявление. Явная разрядка ситуации наступила отчасти потому, что имя, которое она упомянула, ничего не значило для большинства присутствующих, а также потому, что сухой, прозаический тон Жаклин убрал из ее заявления драматический элемент. В наступившей тишине можно было слышать сладкоречивый голос, вещающий с ужасно неподходящей для смысла фразы бодростью: «В преддверии приближающейся зимы подсчитано, что несколько сотен бездомных в стране погибнут за этот сезон в результате переохлаждения в течение следующих пяти месяцев…» Жаклин бросила взгляд на телевизор, ее губы напряглись, и наконец чей-то голос произнес:

— Я не верю этому. Катлин должна быть сумасшедшей, чтобы поступить подобным образом.

Это был первый раз, когда заговорила Шерри. Ее брат положил короткую и пухлую ручку ей на плечо и похлопал по нему.

— Именно так. Я согласен с Шерри. Катлин никогда бы…

— Заткнись, — бросила Шерри. Подлинная злоба в ее голосе заставила Сен-Джона отдернуть руку назад, как если бы он коснулся горячей плиты. — Что вы знаете про это… о ней? Может быть, она была сумасшедшая. Может быть, вы сумасшедшая тоже, миссис Кирби. Зачем Катлин было бежать и все эти годы жить вдали от семьи?

— Да, вопрос не из легких, не так ли? Вопрос, которого я еще не касалась. — Жаклин продолжала вязать крючком; кучка вязальных нитей покрывала ее ноги. — На него трудно ответить. Катлин не была простой, однозначной личностью. Мне потребовалось много времени, чтобы переговорить с членами ее семьи, узнать ее и научиться понимать, прежде чем я начала разбираться в ее поступках. Просветлением, открытием, которое привело ее к действию, было осознание ею того факта, что кто-то из людей, близких к ней, старался убить ее — и продолжал бы, как она должна была предположить, свои попытки. Жизнь Катлин была в опасности; без каких-либо конкретных доказательств, которые отсутствовали, у нее не было способа защитить себя, за исключением бегства. Но было еще кое-что кроме этого. Думаю, что это открытие разбило вдребезги самую веру, на которой Катлин основывала свой способ жизни. С самого детства она посвятила себя другим людям — исполняла эгоистичные требования своей матери, защищала сестер, поддерживала брата и старалась втиснуть свою собственную работу в прокрустово ложе их нужд. Писательство не было для нее хобби, это была потребность, такая же необходимая для нее, как дыхание. Не думаю, что могу передать вам степень расстройства, которое она испытывала, подчиняя свои потребности — не желания, а абсолютную необходимость — к пустячным заботам других членов семьи. Как долго могла бы она играть роль мученика, я не знаю. Некоторые женщины делают это всю свою жизнь. Но когда правда об этих несчастных случаях дошла до Катлин, то это стало для нее откровением. Горечь? Это слабое слово для того, чтобы описать, как она себя чувствовала. Странное дело, но не имело значения, что только один человек был виновен в физическом нападении на нее; все они разными способами нападали на нее эмоционально. Она, быть может, не отдавала себе в этом отчета, когда составляла план исчезновения; ее первоначальное намерение, возможно, было нанять детектива или самой провести расследование в надежде раскрыть личность возможного убийцы.