— Алекса? — хрипло спросила женщина.

Лекси, как ни старалась, не смогла ничего ответить. Ей хотелось, чтобы женщина улыбнулась или даже обняла ее, но Ева Ландж просто стояла и хмурила лицо, напоминавшее сушеное яблоко.

— Я твоя двоюродная бабушка. Сестра твоей бабушки.

— Я не знала свою бабушку, — только и ответила Лекси.

— Все это время я считала, что ты живешь у родственников твоего отца.

— Нет у меня отца. То есть я не знаю, кто он. Мама тоже не знала.

Тетя Ева вздохнула.

— Мисс Уоттерз так и рассказывала. Это все твои вещи?

Девочку захлестнул стыд.

— Ага.

Мисс Уоттерз взяла у Лекси чемодан и положила на заднее сиденье машины.

— Живее, Лекси, садись в машину. Твоя тетя хочет, чтобы ты жила с ней.

«Ну да, пока не передумает».

Мисс Уоттерз крепко обняла свою подопечную, прошептав:

— Ничего не бойся.

Лекси все никак не могла разжать объятия, но все-таки сделала над собой усилие, опустила руки, пока всем не стало неловко, и, спотыкаясь, пошла к разбитой машине. Рванула на себя дверцу, та заскрипела и широко распахнулась.

Внутри салона оказалось два сплошных виниловых сиденья коричневого цвета. Они разошлись по швам, откуда торчала серая набивка. Пахло ментолом и табачным дымом, будто в машине выкурили миллион ментоловых сигарет.

Лекси придвинулась к дверце как можно ближе. Помахала мисс Уоттерз через треснутое окно, а потом долго глядела на сотрудницу социальной службы, пока та не пропала в серой дымке. А Лекси все равно продолжала водить кончиками пальцев по холодному стеклу, словно такое прикосновение могло соединить ее с женщиной, исчезнувшей из виду.

— Сожалею о кончине твоей мамы, — произнесла тетя Ева после долгой и неуютной паузы. — Теперь она в лучшем мире. Это должно тебя утешать.

Лекси никогда не знала, как отвечать на подобные фразы, которые приходилось выслушивать от всех чужих людей, которые брали ее в свой дом. Бедная Лекси, ведь у нее умерла мама-наркоманка. Но никто из них по-настоящему не знал, какая жизнь была у этой самой мамы — мужчины, героин, блевотина, боль. И какой ужасной была кончина. Только Лекси все это знала.

Теперь она разглядывала в окно новое место, где ей предстояло жить. Даже в разгар дня здесь было темно из-за высоких деревьев и густой зелени. Через несколько миль она увидела указатель: «Резервация Порт-Джордж». В этом краю повсюду встречались символы коренных американцев. Двери всех лавок украшали резные косатки. Стандартные домики на неухоженных участках, чаще всего захламленных ржавеющими машинами или старой кухонной техникой. В этот августовский день пустые кострища говорили о недавно прошедшем празднике, а на склоне холма, смотрящем на пролив Саунд, строилось казино.

Судя по указателю, они приехали на «Стоянку передвижных домов вождя Сиэтла». Тетя Ева пересекла парк и остановилась перед большим желто-белым трейлером. Сквозь моросящий дождь, больше похожий на туман, жилище выглядело не очень презентабельно. Дверь, покрашенную ярко-голубой краской, охраняли по обе стороны пластмассовые серые горшки с вытянувшимися увядающими петуньями. На окнах — клетчатые занавески, перехваченные посредине пушистыми желтыми нитками, что делало их похожими на песочные часы.

— Ничего особенного, — смущаясь, сказала тетя Ева. — Я арендую его у племени.

Лекси не знала, что сказать. Видела бы тетя некоторые из тех домов, где ей пришлось пожить, не стала бы извиняться за свой симпатичный маленький трейлер.

— Хороший домик.

— Идем, — сказала тетя, выключая двигатель.

Лекси прошла за ней по гравийной дорожке до двери. Внутри передвижного дома царил образцовый порядок. Тесная Г-образная кухонька, отделанная желтым пятнистым жаростойким пластиком и совмещенная со столовой, где стоял хромированный стол и четыре стула. Гостиная с маленьким диванчиком под клетчатым пледом и двумя раскладными виниловыми синими креслами, развернутыми к телевизору на металлическом кронштейне. На консолях две фотографии — какой-то старой женщины в очках с тяжелой оправой и Элвиса Пресли. Пахло сигаретным дымом и искусственными цветами. На кухне чуть ли не с каждой дверцы свисали фиолетовые освежители воздуха.

— Прости, если остался запах. Я бросила курить на прошлой неделе, когда узнала о тебе, — сказала тетя Ева, поворачиваясь к Лекси. — Застарелый табачный дым и дети плохо сочетаются, верно?

Странное чувство закралось в душу Лекси, мимолетное, пугливое, такое редкое, что она даже не сразу его узнала.

Надежда.

Эта женщина бросила курить ради нее! А еще она взяла к себе Лекси, хотя сразу видно, с деньгами у нее туго. Девочка посмотрела на женщину, и ей захотелось что-то сказать, но ничего не пришло на ум. Как бы не спугнуть удачу неверным словом!

— Я немного не в своей тарелке, Лекси, — наконец сказала тетя Ева. — У нас с Оскаром — это мой покойный муж — никогда не было детей. Мы пытались, но не получилось. Так что я ничего не знаю о том, как растить детей. Если ты будешь…

— Я буду хорошей. Клянусь. — «Только не передумай. Пожалуйста». — Если ты меня оставишь, то не пожалеешь.

— Если я тебя оставлю? — Тетя Ева поджала тонкие губы и нахмурилась. — Твоя мама, видимо, здорово постаралась. Не скажу, что удивлена. Она и моей сестре разбила сердце.

— Ей всегда удавалось приносить людям горе, — тихо промолвила Лекси.

— Мы — семья, — сказала Ева.

— Я толком и не знаю, что это такое.

Тетя Ева улыбнулась, но это была печальная улыбка, ранившая Лекси, поскольку напомнила о пережитом. Жизнь с мамой не прошла бесследно.

— Это значит, что ты остаешься со мной. И отныне называй меня просто «Ева», а то слово «тетя» как-то старит. — Сказала и отвернулась.

Лекси поймала тонкое запястье тети, почувствовав, как бархатистая кожа сморщилась в ее цепких пальцах. Она не хотела, она не должна была так поступать, но теперь уже было поздно.

— Что такое, Лекси?

Девочка с трудом произнесла короткое слово, которое, казалось, застряло комом в горле. Но сказать его было нужно. Обязательно.

— Спасибо, — выдавила она, почувствовав, как защипало в глазах. — Я не доставлю никаких неприятностей. Клянусь.

— Наверняка доставишь, — сказала Ева и улыбнулась. — С подростками всегда так. Все в порядке, Лекси. Все в порядке. Я слишком долго жила одна. Я рада, что ты здесь.

Лекси смогла только кивнуть. Она тоже слишком долго жила одна.

* * *

Джуд Фарадей всю ночь глаз не сомкнула. Наконец, перед самым рассветом, она оставила все попытки заснуть. Отбросив летнее одеяло, осторожно, чтобы не разбудить спящего мужа, она встала с кровати и покинула спальню. Бесшумно открыла стеклянную дверь и вышла из дома.

Задний двор блестел от росы в подступающем свете, пышная зеленая трава спускалась по небольшому склону к пляжу из песка и серой гальки. А дальше начинался пролив: черные волны все накатывали и накатывали, а их гребни рассвет окрасил в оранжевый цвет. На противоположном берегу возвышался горный хребет, изломанный силуэт которого отсвечивал розовым и бледно-лиловым.

Джуд сунула ноги в резиновые сабо, всегда стоявшие у двери, и спустилась в сад.

Этот участок земли был не просто ее гордостью и радостью. Он служил ей убежищем. Здесь, подолгу сидя на корточках, она сажала в жирную черную землю растения, перекапывала, разделяла и подрезала. Внутри участка, огороженного низкой каменной стеной, она создала мирок, где царили красота и порядок. То, что она сажала в эту землю, приживалось; растения легко укоренялись. И какой бы холодной и суровой ни была зима, какие бы ни гремели грозы, в положенный срок ее любимые растения возвращались к жизни.

— Ты сегодня рано.

Джуд обернулась. У двери в спальню, на мощенной камнем площадке, стоял ее муж. В черных боксерских трусах, с длинными седеющими светлыми волосами, все еще спутанными после сна, он выглядел, как какой-нибудь моложавый профессор античности или стареющая рок-звезда. Неудивительно, что она влюбилась в него с первого взгляда больше двадцати четырех лет тому назад.

Она сбросила оранжевые сабо и прошла по каменной тропке из сада к площадке.

— Так и не смогла заснуть, — призналась Джуд.

Он обнял ее.

— Первый учебный день.

Вот именно, это обстоятельство прокралось в ее сон, как вор, и лишило покоя.

— Не могу поверить, что они стали старшеклассниками. Ведь только что они ходили в детский сад.

— Интересно будет посмотреть, что из них получится в ближайшие четыре года.

— Это тебе интересно, — сказала она. — Ты ведь у нас сидишь на трибуне, смотришь игру. А я там, на поле, принимаю удары. Меня просто ужас берет — вдруг что случится.

— Ну что может случиться? Они умные, любознательные, любящие дети. У них все получится.

— Что может случиться? Ты шутишь? Там… там опасно, Майлс. До сих пор нам удавалось ограждать их от бед, но старшие классы — совсем другое дело.

— Тебе придется немного ослабить вожжи, сама знаешь.

Он все время твердил ей одно и то же. Она часто слышала этот совет и от других людей, причем много лет. Ее критиковали за то, что она слишком крепко держит в руках бразды правления, полностью контролирует каждый шаг своих детей, но она не понимала, как может быть иначе. С той минуты, когда она решила стать матерью, для нее началась эпическая битва. Она перенесла три выкидыша, прежде чем у нее родились двойняшки. А до этого из месяца в месяц, с наступлением каждого цикла, она погружалась в серую, мутную депрессию. Затем случилось чудо: она снова зачала. Беременность проходила трудно, над ней все время висела угроза выкидыша, поэтому она оказалась прикованной к кровати почти на полгода. Каждый день, лежа в постели и рисуя в воображении своих малышей, она представляла, что участвует в войне, где победит тот, у кого сильнее воля. И она держалась изо всех сил.