— Давно ли ожидает ее милость?

— Не больше четверти часа, ваша светлость. Я сообщил их милости, что вы можете вернуться поздно, но она решила ждать.

Герцог по широкой лестнице поднялся в желтую гостиную. Лакей отворил дверь, и, войдя, Мелкомб увидел старшую сестру, стоящую у окна. Ее пальцы нервно сжимали кружевной платочек.

Когда дверь отворилась, леди Элинор обернулась, и герцог увидел испуганный взгляд и дрожащие губы.

— Какая неожиданная честь, Элинор, — сказал он, подходя к ней.

— О, Себастьян, я должна была приехать, — с трепетом произнесла она.

— Ты выглядишь обеспокоенной, дорогая Элинор, — заметил герцог. — Позволь предложить тебе что-нибудь. Стакан мадеры или лучше чашку чаю?

— Нет, нет, Себастьян. Мне ничего не надо. Я хотела видеть тебя, и ты прекрасно знаешь почему. Я не сказала Джорджу, что поехала к тебе, я знаю, он запретил бы мне.

— Надеюсь, мой любезный зять здоров? — спросил герцог.

— Да, но ты знаешь, что он запретил мне видеться с тобой и ничто не может изменить его решения.

— Однако ты здесь, — отметил герцог. — Я никогда не верил, что в тебе столько мужества, Элинор.

Леди Элинор всплеснула руками. Когда-то она была хорошенькой, бледной и аристократичной, но теперь, с возрастом, ее очарование растаяло, она выглядела усталой и немного печальной.

— Ты должен помнить, Себастьян, что я любила Эми Шейн, — колеблясь, сказала она.

— И что же? — спросил герцог.

Леди Элинор вздохнула:

— Мне трудно говорить. Ты знаешь, я пришла из-за ее дочери. Утром я услышала, что… что…

— Что Роксхэм оставил ребенку деньги и сделал меня ее опекуном?

— Да, — воскликнула леди Элинор. — Как это случилось, Себастьян? Как ты можешь быть опекуном дочери Эми?

— Так случилось, — ответил он. — Я стал опекуном Равеллы Шейн последние полгода, фактически после смерти ее отца.

— Полгода! — воскликнула леди Элинор. — И я даже не знала, что ее отец умер! А где теперь ребенок?

— В школе.

— Где?

— Понятия не имею. Школу выбирал Хоторн.

— Что может знать о школах адвокат?

— Думаю, он навел справки, — заметил герцог, — и надеюсь, что это превосходная школа.

— Но, Себастьян, это же смешно! Как ты можешь быть опекуном девочки, невинного ребенка?

— Думаю, что слово «невинная» должно было прозвучать рано или поздно, — саркастически произнес герцог. — Моя дорогая Элинор, уверяю тебя, не я это придумал. У меня нет привычки что-либо объяснять, но я успокою твое любопытство. Десять лет назад меня пригласили участвовать в скачках. Я тогда окончил Оксфорд и гостил у Вейбриджа. Нас собралось довольно много. И мысль о скачках возникла после обеда. Мы хорошо отобедали, достаточно выпили и решили, что скачка должна быть как можно труднее. Приз, если я правильно помню, был тысяча гиней. Нам следовало завязать глаза и привязать левую руку к телу. Уверяю тебя, это была действительно увлекательная скачка.

— Да, да, — прервала его леди Элинор, — но как это связано с Равеллой?

— В компании был один умный человек, — продолжал герцог, как бы неслыша ее. — Он предложил, чтобы, поскольку многие из нас, без сомнения, погибнут в этой скачке, написать завещания. Мы приказали принести перья и бумагу и написали их тут же за обеденным столом. Некоторые из завещаний оказались действительно забавными, моя дорогая. Я помню, что очень дорогая танцовщица была оставлена на попечение весьма почтенного воспитателя сына Вейбриджа. Я часто думал, как он сумел отделаться от нее.

— Шутка очень дурного вкуса, — холодно прокомментировала леди Элинор. — Но продолжай, Себастьян.

— Я забыл, кому завещал те несколько предметов, которыми владел в те дни. Ты помнишь, Элинор, что в то время у меня было мало шансов наследовать что-нибудь, кроме долгов отца, а между мной и герцогством были три человека. Но Патрик Шейн, сидевший рядом со мной во время обеда, спросил, стану ли я опекуном его дочери в случае его смерти. Я как раз согласился присмотреть за собаками Фоксли и лошадьми Саара, и ребенок показался мне более или менее неважным. Вейбридж послал за делопроизводителем, и тот торжественно подтвердил, что все завещания законны. Мы оставили их на хранение и отправились на скачки. Думаю, моя память не подводит меня, кажется, я выиграл.

— Но это было десять лет назад?

— Да, но, когда в прошлом году Патрик Шейн умер, другого завещания не оказалось. Думаю, он немного помешался после смерти леди Эми. И был почти без денег. У Равеллы Шейн не было надежд ни на что, кроме жалости, пока на прошлой неделе не умер Роксхэм.

— И он оставил все ребенку? — спросила леди Элинор.

Герцог кивнул.

— А его сын Алистер?

— Роксхэм разочаровался в Алистере с тех пор, как тот покинул Итон.

— Это неудивительно, — натянуто заметила Элинор. — Я слышала, что он буйный, к тому же пьяница и игрок.

— У меня нет оснований считать, что Алистер хуже, чем другие молодые люди его возраста, но Роксхэм был старый святоша. Он ненавидел всех, кто наслаждался жизнью, и ему доставило удовольствие вычеркнуть сына из завещания и оставить все свое богатство ребенку сестры.

— Эми всегда была лучшей в семье, — сказала леди Элинор.

— Теперь ты понимаешь в каком я положении. Это не моя выдумка. Когда мне сказали, что ребенок оставлен под мое попечительство, я приказал Хоторну сделать все для нее как можно лучше. Честно говоря, Элинор, я не думал о ней, пока мне не сказали, что моя подопечная — наследница.

— Но теперь ты должен что-то делать, и именно об этом я и приехала говорить с тобой.

— Правда?

— Я, конечно, предлагаю, чтобы ты передал Равеллу мне, — сказала леди Элинор. — Джордж согласен.

Брови герцога поднялись.

— Джордж? — спросил он. — Но я думал, ты сказала, что твой муж не знает, что ты приехала ко мне?

— Это правда. Он сам намерен посетить тебя, но я знаю, что Джордж…

Она колебалась, подыскивая слова, а герцог засмеялся. Смех был неприятным.

— Тебе не надо подбирать слова, моя дорогая Элинор. Твой муж и я никогда не были в — как бы это сказать — сердечных отношениях. Я очень ясно могу представить себе нашу беседу. Джордж укажет в достаточно грубой манере, что я совершенно не подхожу для того, чтобы руководить судьбой молодой и, конечно, невинной девушки.

Леди Элинор стиснула пальцы.

— О, Себастьян, я не выношу, когда ты ссоришься с Джорджем. Я признаю, что он не очень тактичен, но я не хочу, чтобы ты был груб с ним или он с тобой. Пошли Равеллу ко мне, и тебе не придется ни о чем беспокоиться.

— Это очень странно, — медленно сказал герцог, — что твой муж проявляет такой интерес к бедному осиротевшему ребенку. Мне просто любопытно, Элинор, просто любопытно, был ли он так же озабочен ее существованием неделю назад?

Леди Элинор вскочила.

— Себастьян, это несправедливо! Джордж заботится о деньгах. Мы не богаты как ты, и много людей зависят от нас. Но он предлагает место в доме ребенку Эми не потому, что она получит состояние. Это для меня, потому что я любила Эми.

— Но состояние будет очень полезно, — заметил герцог.

Леди Элинор поднесла платок к глазам.

— Я не понимаю, почему ты стал таким недобрым ко мне, Себастьян.

— Я не хотел огорчить тебя, Элинор, но ты знаешь не хуже меня, что Джордж чертовски скуп. Ставлю тысячу гиней против четырех пенсов, что без состояния Роксхэма Равеллу не приветствовали бы в твоем доме.

— Не важно, что ты думаешь о Джордже, хотя и несправедливо. Ты должен прислать ребенка ко мне.

— Должен? — спросил герцог, подняв бровь. — Вот слово, которое я редко слышу.

— Не притворяйся, Себастьян. Ты знаешь, какая у тебя репутация. Какие возможности будут у ребенка, воспитанного тобой? Она же леди.

— Имеется в виду, что, поскольку она леди, я не должен соблазнять ее, иначе не обойдется без последствий.

— Я не желаю слышать ничего подобного. Не мучай меня, Себастьян. Прикажи Хоторну прислать ее ко мне, и у тебя не будет забот в будущем.

Герцог медленно встал.

— Ты знаешь, Элинор, у меня есть большие возражения против того, чтобы мою жизнь устраивал для меня Джордж. До сих пор я не слишком задумывался о своей ответственности, но помню, что Патрик Шейн оставил Равеллу мне, а не сэру Джорджу Ренхолду. Вспоминая Патрика, я чувствую, что он предпочел бы, чтобы его ребенку предложили возможность наслаждаться жизнью, чем быть под восхитительным, но, без сомнения, смертельно скучным подчинением всем условностям, диктуемым Джорджем.

— Бесполезно говорить так, Себастьян. Ты же понимаешь, что девочка не может оставаться под твоей опекой.

— Почему? Ты можешь объяснить мне почему? — кротко спросил герцог.

Сестра посмотрела на него, и лицо ее смягчилось. Она встала, подошла к нему и положила руки на его плечи.

— О, Себастьян, почему ты стал таким скверным? Ты был таким милым мальчиком, и все любили тебя. Я помню, как взволнован был папа, когда ты родился. Он страстно мечтал о сыне, а мама принесла ему четырех дочерей.

— И что потом? — спросил герцог.

— Мы все испортили тебя, — вздохнула леди Элинор. — И трудно было бы не испортить. Ты был таким забавным и очаровательным. Да, мы испортили тебя, Себастьян, и вот результат.

— И каков же он?

— Ты теперешний. Смотрел ли ты на себя в зеркало, Себастьян? Я знаю, что тебе исполнилось тридцать в прошлом месяце, но выглядишь ты на пятьдесят. Вся беспутная жизнь отразилась на твоем лице, и ты такой скучающий, такой циничный! О, Себастьян, когда-то ты был веселым, часто смеялся. Что случилось с тобой? Почему ты так ужасно изменился?

Ее голос прервался, и она отвернулась, скрывая слезы. Мгновение герцог не двигался, но затем легко засмеялся, снимая напряжение: