— По воду, Георге?

Его догонял Скридон.

— По воду.

— Пошли вместе.

Последнее время он часто приходил к Георге, рассказывал всякие небылицы, помогал по хозяйству. И в тот день был уже раза три — недавно ушел и снова вернулся.

Георге наполнил ведро, и они уселись на колодезном срубе.

— Пойдем к девчатам, гульнем.

— Куда?

— Есть у меня местечко…

Скридон быстро поднялся, вышел на середину улицы и сложил ладони рупором:

Пошла Ляна за клубникой…

Ку-ку, ку-ку!

Внизу кто-то стал рассказывать, что случилось с Ляной в лесу, затем неизвестно откуда появились двое с тоненькими голосами. Через пять минут парни уже не могли уместиться на срубе, и Миша спросил Георге, нельзя ли вылить воду из ведра, чтобы перевернуть его вверх дном и сесть.

— Я тебе потом наберу.

— Выливай.

Скридон спрятался за колодец, чтобы Миша его не облил, но тот уже успел замочить ноги кому-то другому. Скридон, покровительственно похлопав по плечу пострадавшего, объявил:

— Слушай, ребята! Скридон знает, где есть хорошее вино. И денег не надо.

— Где?

— У деда Тропоцела.

— Он должен тебе что-нибудь?

— Я воровать не пойду.

— А у него есть собаки?

— Ну затарабанили! — рассердился Скридон. — Что вы мне слова не даете сказать? К старику приехала внучка из Фрэсэн. То мне сообщила одна из моих теток, она живет там, поблизости. Во Фрэсэнах, говорит, ее не смогли выдать замуж и привезли сюда.

— Если так, пошли!

— Гуляем, братцы!!

— Подождите, отнесу ведро домой.

— Зачем его относить? Возьмем с собой.

— Давай, я понесу.

Идут. Скридон — впереди, остальные — за ним, последний — Миша с ведром.

Дед Тропоцел сидел на скамеечке перед домом, с топором на коленях, ожидая, когда взойдет луна, чтобы нарубить хворосту на завтра. Когда увидел, что гостей набился полон двор, встал, хотел что-то сказать, да так и остался с раскрытым ртом. Для стольких парней надо подзанять внучек у соседей, и то вряд ли хватит.

— Здравствуйте, мош Тропоцел! — приветствовал его Скридон. — Хозяйничаете?

— Хозяйничаем, а то как же! А вы?

— Мы уже нарубили хворосту. А теперь, слышали, к вам приехала внучка? Она дома?

Дед Тропоцел колебался, пристально разглядывая каждого.

— Внучка-то дома… А тот чего ходит с ведром?

Миша встал перед ним.

— Нашел только что. Иду я по дороге…

— Что ты говоришь? — страшно удивился дед. — А ну, дай посмотрю.

Сунул голову в ведро, посмотрел на свет, не дырявое ли. Потом взвесил в руке.

— Хорошее ведро. Продай.

— Не могу, дедушка. Мне как раз требуется дома ведро.

— Разве у вас нет ведер?

— Нет.

— А в чем вы носите воду?

— В бутылке.

— Э!

— А то еще занимаем у соседей.

Но деду Тропоцелу не хотелось расставаться с ведром.

— Ну, пожалуйста, заходите в хату.

— Смотрите, не потеряйте мне ведро, — предупредил Миша.

В хате прогнувшийся потолок поддерживают два столба. На полу постелена трава, очень приятно пахнущая, возле печки — куриное крыло, которым хозяйка подметает очаг. У стола сидит старушка и заталкивает палочкой в бутылку укроп — готовит на зиму.

По комнате расхаживает высоченная девка, такая, что становится страшно: когда садится на лавку, боишься, что та не выдержит; когда облокачивается на печку, боишься, что та развалится.

Поздоровалась со всеми за руку и удивленно слушала, как каждый называет свое имя. Все уселись на лавку, и Скридон, поскольку он был здесь главным, спросил деда Тропоцела:

— Не в обиду будь сказано, как зовут вашу внучку?

— Настя… Разве она вам не сказала?

— У нас не так знакомятся, — сказала Настя, пытаясь протиснуться между печкой и лежанкой.

— А как же? — поинтересовался Скридон.

— Не так. Совсем не так.

Парни умолкли, растягивая эту паузу неловкости до неприличия, тем самым намекая деду, что без вина ему не выдать внучку замуж. На их счастье, дед Тропоцел соображал быстро, и когда сообразил, не поленился подняться с места.

— Эй, старуха, где кувшин?

Кувшин-то был за дверью, он сам его туда поставил. Его только интересовало, не возражает ли старуха против того, чтобы принести ребятам вина. Старуха была не против.

— Где-то там, за дверью.

Дед Тропоцел повозился немного в сенях и вдруг спросил:

— Эй ты, который нашел ведро! Можно принести в нем вина?

— Даст бог, не расплющится.

— Да я не потому. Чистое оно?

На всякий случай сполоснул ведро. Не хватало стаканов, а старухе очень не хотелось вынимать те, что лежали в сундуке. В конце концов все устроилось.

Скридон чокнулся с Тропоцелом:

— Ну, будем здоровы!

— И у нас так говорят, — улыбнулась Настя.

Когда стакан уже не набирался полным, как бы ни наклоняли ведро, дед Тропоцел снова спросил, где кувшин, но на этот раз ему не повезло: старуха ответила, вытаскивая из бутылки нитку, которую по слепоте своей засунула туда вместе с укропом:

— Ищи сам. Откуда я знаю?

Сообразив, что самое время уходить, Скридон перебрался ближе к дверям, а то эти балагуры, чтобы одурачить, оставят его одного с Настей. Был в Валя Рэзешь обычай такой — когда парни уходили, девушка шла за ними дверь закрыть, и последний из парней оставался ненадолго в сенцах. Это называлось — посидеть с девушкой. Скридону как-то не хотелось торчать в темноте с этой толстой Настей. Вышел первым, но чьи-то сильные руки ухватили его за полу пиджака и потащили назад.

Скридон прошипел:

— Ты чего, сволочь, тянешь?

Рванулся, задел ногой сапу, сапа упала с грохотом. Скридон нагнулся, чтобы поднять ее, и, когда поставил ее на место, парни уже были на улице, а рядом, улыбаясь, сопела Настя.

«Подстроили, сволочи…»

— Ну и как ты поживаешь, Настя?

— Э, хорошо!

— Надолго к нам?

— На всю зиму.

Скридон в шутку положил ей руку на плечо, и бедная Настя так прильнула к нему, что Скридон сказал себе: «Э, здесь, брат, житье!»

У колодца остановились и все вместе помогали Георге наполнить ведро.

— Ну что я вам говорил? — кричал Скридон, гордясь своей проделкой. Ведь здорово погуляли, правда?

Они договорились, где встретиться на следующий день, чтоб пойти поискать других приезжих внучек, и стали расходиться. Скоро на перекрестке остались только Георге и Скридон. Скрутили на прощание еще по щепотке махорки, задымили молча. От этого перекрестка им нужно было идти в разные стороны. Полная, ясная луна висела высоко и светила так ярко, что золотом горели соломинки на дороге. Снизу доносилось легкое постукивание топора Тропоцел решил все же нарубить дров.

— Ну, Георге, я пошел.

— Всего.

Время близилось к полуночи. За озерами, в поредевшей листве вишневых садов, светили еще два-три окошка, потом и там свет погас. Тихо, покойно, неподвижно замерла ночь над деревней, но вдруг отчаянно, громко, с разбега принялись петь петухи. Что-то тревожное, роковое, бесповоротное было в этой перекличке сельских трубачей…

«И дважды не пропоет петух, как ты трижды отречешься от меня…»

Случаю угодно было сделать эту незатейливую, выносливую, самолюбивую птицу, древнейшего спутника нашей жизни, символом предательства, и уж такова природа наша. Чуть запоет в ночи петух, и мы уж содрогаемся, потому что предательство — еще более древний спутник жизни нашей.

Тихо вошел в дом, улегся, но спал неспокойно, и к утру приснилось, что, будучи на ярмарке, в сутолоке и толчее людской потерял свои единственные, свои последние два гектара. И уж так он убивался, и по земле катался, и рвал на себе волосы, и оплакивал эту свою пропажу…

Утром, проснувшись, облегченно вздохнул: господи, надо же такому присниться! Слыханное ли дело — терять свою землю на ярмарке! Как будто два гектара земли — это шапка, сверток сигарет или кошелек… И все-таки сон тот не прошел мимо. Горечь невозвратимой утраты каким-то образом наложила свой отпечаток на его походку, на его речь, на его отношение к миру, и уж после той ночи, до конца дней, любой встречный-поперечный, едва увидев его, думал про себя: а вот этот, несомненно, прозевал лучшее, что у него было…

40

Как будто недавно наступила, и вот она уже на отлете, осень-то. Мальчонка выкатил на средину двора плужной передок и глядит на него, сидя на завалинке, — поиграть бы, да холодно; за прудами, по выгоревшим за лето пастбищам плетется кляча с низко опущенной головой, чтобы хоть как-то обмануть голод; свисающие через заборы деревья обсыпали края дорог пожелтевшей листвой, и долгие ночи напролет ветер шуршит этой опавшей листвой, будоража собачий мир деревни.

«Свершился, стало быть, и этот год», — сказал сам себе Георге и, взяв лопату, поплелся в глубь своего маленького садика. Собственно, как бы мудро ни был составлен календарь, для истинных тружеников земли год начинается с весенней теплыни, с первой прорезавшейся почки, с того самого «зеленого листа», воспетого вдоль и поперек нашими предками, и кончается это чудное время года, когда пожелтевший лист, отделясь от матери-ветки, поплывет вниз, в небытие.

Но это еще не конец, нет, потому что настанет срок, и зеленый мир опять пойдет по новому кругу. Придет новая теплынь, придет время новых почек, и потому Георге принялся копать ямы в глубине двора. Жизнь представляется ему невозможной без зеленого шелеста над головой. Что и говорить, иначе мыслил он себе закладку этого нового поколения зеленой листвы, и ямы должны были быть другие, и саженцы вот не те, ну да что поделаешь! Когда выбираем мы, а когда выбирают и нас.