На похороны я собираюсь на автомате. Черное платье, очки, туфли на металлической шпильке. Такими убивать можно. Меня даже не трясет, я прекрасно знаю, как все будет. Все, вплоть до меню поминального обеда. Слез нет. Просто я все выплакала, зато есть нехорошее чувство — я следующая. И глупая злость на Марка и себя. Он бы защитил. А вот Георгий? Дину не смог.

Он говорит, что Дина отправила его спать и сама сбежала из дома, к парню. Вполне в ее стиле. Я сбегать не буду. Только вот что-то подсказывает, мне это не поможет.

Георгий ведет машину уверенно и плавно, почти как Марк. Если закрыть глаза, можно представить, что за рулем он. А заодно и слезы появятся, ведь слезы уместны на похоронах. Родители Дины не виноваты, что их дочь — третья моя подруга за две недели. Третья! Я не могу больше рыдать, вместо сердца ледышка.

Когда мы выходим из машины, Георгий напоминает.

— Вероника Валерьевна, телефон лучше выключить.

Я киваю, вырубаю одной кнопкой и передаю охраннику. У меня в руках только платок, даже сумочку оставляю в машине. Георгий кивает и прячет телефон во внутренний карман пиджака, а потом подает мне локоть, чтобы я могла опереться по дороге к церкви.

Я думаю обо всем сразу. О себе, о жизни, о Марке. Эти мысли не покидают ни во время отпевания в церкви, ни на кладбище, на котором я в последнее время появляюсь очень уж часто.

А когда загружаюсь обратно в свою машину и скрываюсь за тонированными стеклами, внезапно понимаю — я его простила. Простила Марка за злость и желание сделать мне назло, а Дину за то, что привыкла брать от жизни все. Не так уж она и не права. Иногда эта самая жизнь слишком быстро заканчивается. Решение позвонить рождается спонтанно. Я понимаю, что он нужен мне. Вот прямо сейчас, я хочу, чтобы сегодня вечером он появился на пороге моей комнаты и обнял, не давая улететь в бездну отчаяния. И наплевать на всех. На друзей, на папу, разницу между нами. Находясь на краю, я могу думать только о нем. Несмотря ни на что, ему единственному я доверяю. Хлопаю по сидению, ищу телефон и вспоминаю, что отдала его охраннику.

— Гриш, телефон передайте, пожалуйста, — прошу я, но в ответ слышу лишь тишину. — Что такое? — спрашиваю я, и в зеркале заднего вида вижу холодные, прозрачные глаза. Я никогда не видела у него такого взгляда — расчетливого, жестокого.

Смотрю за окно и понимаю, что мы едем куда угодно, но не в ресторан.

— Что это значит? — дрожащим голосом уточняю я. — Куда мы едем?

— К морю, — наконец отзывается он. — Ты ведь любишь море, Вероника? Твоя мать любила.

— Откуда вы знаете мою мать?

Георгий молчит, а меня накрывает паника. Я в машине, телефона нет, и совсем непонятно, что будет дальше. Точнее, я просто боюсь в признаться в том, что догадываюсь.

— Телефон верните, пожалуйста… — прошу я дрожащим, жалким голосом.

— Он тебе больше не понадобится, — отвечает Георгий, и дает по газам.

Я понимаю, что нужно что-то делать. Не знаю, что, но и сидеть просто так, смирившись с неизбежным, нельзя. В голове туман и страх, я истерично дергаю ручки двери, пытаясь выйти на ходу и напревать, что крузак несется на предельной скорости, но не могу. Все замки заблокированы.

— Не дергайся, Вероника, скоро все закончится. Не стоит так паниковать. Почему вы все всегда паникуете? Некоторые вещи нельзя изменить. С ними можно только смириться.

— Нет! — всхлипываю я. — Я не хочу, чтобы все закончилось! Не хочу, отпусти, пожалуйста! Что тебе надо? Деньги? У моего отца есть деньги, он даст тебе столько, сколько захочешь!

— У вас у всех были деньги. Но согласись, перед лицом смерти они совсем неважны.

Марк

У паранойи есть свои плюсы, в этом Марк убеждается, когда запрыгивает на заднее сидение внедорожника. Найти Нику не проблема, потому что крузак оснащён новой противоугонной системой и его передвижения отображаются на спутнике. Сейчас он едет с кладбища, но совсем не в сторону ресторана, а загород. К морю.

Самбурский вызвал ментов, позвонил старым друзьям-военным, но времени нет, поэтому внедорожник двумя охранниками и Марком срывается из двора, даже не пытаясь дождаться помощи.

Андрей гонит как сумасшедший, но Марку кажется, что машина просто ползет едва-едва. Расстояние между точкой на экране телефона, которая означает машину Ники и ими почти не сокращается. Хочется выгнать к чертям Андрея из-за руля. Наверное, нужно было ехать на своем мотоцикле. Так бы вышло быстрее. Но сейчас единственное, что Марк может делать — это сидеть и молиться, чтобы с Никой все было хорошо, верить, что они успеют.

На каменистый берег моря внедорожник влетает почти сразу за крузаком. Георгий вытаскивает Нику к прибою, когда распахиваются двери другого автомобиля и по направлению к маньяку несутся Андрей и Николай со стволами и следом за ними Самбурский и Марк.

Ника умная девочка, она вырывается. Испуганная, потерянная, но все равно не сдается. У Георгия только нож, но ему и ненужно больше. Марк прекрасно понимает, он успеет чиркнуть по горлу девушки прежде, чем кто-то среагирует и выпустит пулю. Это понимает и Самборский.

Он орет.

— Не стрелять, придурки.

Марк заходит чуть со стороны. Он собран, напряжен и готов к прыжку. Слишком далеко. Очень далеко. Отсюда невозможно что-то сделать, как-то ей помочь.

Георгий смотрит на Самбурского и вооруженных охранников, а вот Ника не сводит взгляда с Марка. В ее глазах надежда, Марк делает еще несколько осторожных шагов в сторону девушки, пользуясь тем, что Георгий смотрит немного вправо, туда, где большая опасность. В глазах Ники безумная надежда, и Макс жалеет, что не может проникнуть ей под кожу, в голову, в разум и внушить, что сейчас только она способна себя спасти. Она рядом Георгием, может ударить локтем, может припечатать ногу своей нереальной шпилькой. И это даст шанс. Всем даст шанс, но она, вероятнее всего, растеряна. Глупо ждать от нее решительных действий — это просто юная светлая девочка, которой угрожает мужик с ножом. И это они должны ее спасти. Марк, который бросил ее тогда, когда ей угрожала опасность, ее отец. Его идиоты-охранники, у которых есть пушки, но нет мозгов.

Марк пытается говорить с ней глазами, пока удерживающий Георгий орет.

— Пошли все отсюда, иначе я ее убью.

Будто, если они уйдут, он сделает что-то другое. Уходить никто не спешит.

— Гриш, отпусти, — просит Самбурский. — Ну, хочешь, я на колени перед тобой встану. Хочешь? Хочешь, фирму на тебя перепишу, будешь жить припеваючи где-нибудь на Ибице, я все устрою. Отпусти ее, она ни в чем не виновата.

— А Света была виновата? — орет он, а Марк наблюдает за его руками. Та, которая сжимает нож, дрожит, другая, которой он держит Нику, тоже заметно ослабела. Георгий слишком увечен перепалкой с Самбурским. Воспоминания выбивают его из колеи, делают слабее. Самбурский — молодец мужик, прекрасно это понимает и продолжает его забалтывать. А Марк снова смотрит на Нику. В ее глазах немой вопрос и тогда, он весь подбирается и закрывает на миг глаза, молясь, чтобы она правильно поняла сигнал. Ника умная, она реагирует молниеносно и всаживает каблук в ботинок Георгию, выворачивается и кидается в Марку. Он готов, и одним прыжком бросается навстречу, ловит ее в объятия. Громыхает выстрел и краем глаза, Марк замечает, что прежде чем упасть, Георгий метает нож. Единственное, что Марк успевает сделать, тесно прижать Нику к себе, и развернуться вместе с ней в прыжке, закрывая девушку собой, подставляя спину под холодное лезвие. Нож глубоко входит куда-то под ребра. Боль сбивает с ног, и Марк заваливается вперёд на Нику, которая не может его удержать, и они вместе падают на берег. Марк пытается смягчить удар руками, но они подгибаются и слабеют, а он безвольно впечатывает в камни хрупкое тело девушки.

За спиной крики, визг шин, мат. Торопливые шаги по гравию и вопли.

— Ника! — кричит Сабурский, но он пока далеко. Этот миг, возможно последний, принадлежит только им двоим.

— Марк… — испуганно шепчет Ника, взглянув на парня огромными испуганными глазами. — Марк!

Кровь выступает на губах, а сознание путается, но парень улыбается и шепчет.

— Ты же знаешь, как я люблю, когда ты подо мной…

— Марк! — вопит Ника, обнимая лицо руками, а капли крови падают ей на губы. — Посмотри на меня!

Но он не может. Уже нет. Наверное, надо с нее слезть, но и это не получается, сознание медленно уплывает, пока не меркнет окончательно.

Марк уже не чувствует, как аккуратно, стараясь не потревожить, из-под него выбирается Ника. Как она орет, чтобы не смели его трогать, и сидит на коленях рядом до приезда скорой. Самбурский обнимает ее за плечи и что-то шепчет на ухо, уговаривает уехать и проверится самой, Но Ника отказывается, и сдается только тогда, когда Марка грузят в машину скорой, а ее не пускают.

— Поехали домой, — просит Самбурский, — Пожалуйста. Сейчас ты ничем ему не поможешь.


Марк

Голова болит. Точнее болит все, особенно ребра, куда попал нож, но головная боль особенно выматывает. Она и слабость. Сегодня его перевели из интенсивной терапии в обычную палату. Ну как обычную? Палату, которую оплатил Самбурский. Одиночную, с вежливыми медсестрами, которые так и норовят залезть к нему под одеяло. Будто ему есть дело до их коротких халатиков и расстёгнутых верхних пуговиц. Раньше, может быть. А сейчас голове одна Ника, которую все же удалось собой прикрыть. Марк надеялся, что девушка не пострадала. Не должна была.

С сегодняшнего дня пускают посетителей, и с утра уже у его кровати рыдала мать. Говорила, что хотел приехать брат, но ему не так-то просто вырваться, Марк это прекрасно знает, поэтому и в мыслях нет обижаться. А больше он никого не ждет. Поэтому когда открывается дверь, дергается от неожиданности. «Ника», — мелькает в воспаленном сознании. Но это не она. Самбурский.