Головами качая.

День за днем, год за годом.

Но однажды под вечер

Сердобольный проезжий

Заплатил за них деньги

И пустил их на волю.

По широкому полю,

По цветущему лугу

Ходят кони по кругу.

По траве, как по камням.

Олег читал без аффектации и «завывов», как часто практикуют поэты. Но на Будину стихи в его исполнении все равно действовали намного сильнее, чем когда она их читала с листа.

Нет, они ей и на бумаге нравились: к Олежкиному дню рождения Будина даже подарочек приготовила – собственноручно сверстанный и проиллюстрированный сборник его стихов.

Но в безыскусном воспроизведении автора они все равно действовали иначе.


Говорить об этом сейчас Ольга не стала.

Однажды сказала – так автор ответил, что, значит, стихи не очень. Хорошие стихи – и на бумаге хорошие.


– А я б с удовольствием ходила кругами, – сказала Будина, объезжая изрядную рытвину – дорога уже разительно отличалась от подмосковной. – Мне сейчас все нравится: дом – работа – любимый. Ходила бы и ходила.

– Значит, стихотворение воспринято с оптимистической точки зрения, – усмехнулся поэт.

– Ну, из того, что я раньше читала, это точно не самое печальное, – улыбнулась она. – Давай дальше.

– Осенний цикл, – сказал Парамонов.

– Слушаю, – отозвалась Ольга.

Раз – это радостный бег собаки.

Два – молитва

велосипедному колесу.

Три – очевидно – вареные раки,

Которых я в котелке несу.

Далее будет дуб из сказки,

Пес мой,

облаивающий лису.

Здесь же – дыра на моей рубашке,

Которую нечем зашить в лесу.

Это – в-четвертых было. Что в-пятых —

Пока не знаю. Смотрю. И вот —

В-пятых – обсыпали пень опята.

В-пятых – паук в пустоте плывет.

Сижу на теплой еще землице.

Вдыхаю сладкий осенний дух.

Шестая в списке – большая птица.

Неспешно чистит свой серый пух.

Ветер в болоте крутит осоку.

Зеленые волны —

во все края.

В небе неярком усталое солнце —

Словно спокойная грусть моя.

– Мне нравится, – снова отозвалась Ольга. – И грусть – гораздо лучше, чем тоска.

– Гораздо, – согласился Парамонов.

– Еще есть? Ты ж сказал цикл.

– Есть.

– Ну так читай.

– Еще одно осеннее.

Все ближе осень.

Все дальше – юность.

На стрелах просек

Грибы проснулись.

Позолотились

Лесные стены.

Дожди пролились

Тоской осенней.

Жара упала,

Как лист в болото.

Спит лес устало

Под звон осота.

В глухих распадках

Не слышно трелей.

И пахнет сладкой

Предзимней прелью…

Средь сонных сосен

Слегка взгрустнулось.

Все ближе осень.

Все дальше – юность.

– А ты знаешь, меня все устраивает в моем возрасте, – вдруг сказала Будина. – И я не хотела бы разом помолодеть.

– Нестандартный подход для женщины, – усомнился почти супруг. – Непонятный.

– А по-моему, совершенно понятный. Щелкнет некий гном пальцами – или волосок выдернет, или палочкой волшебной взмахнет – и мне опять тебя десять лет дожидаться. Нет уж, спасибо. Давай дальше читай.

– Даю.

А море бархатным вдруг стало.

Решив загладить негой жуть,

Убрало вспененную муть.

Валы на плоскость раскатало.

Как сытый лев, к исходу дня

Улегся шторм, ворча негромко.

Сиротски плавают обломки.

Еще в неведенье родня.

Еще все бредят кораблем.

Еще все верят в провиденье.

Ни спасжилетом, ни рублем —

Ничем не вымолить спасенья.

Рыданье в каменных губах.

Весь день в воде. Немеют скулы.

И коль побрезгуют акулы —

К утру возьмет бездонный страх.

…Штиль будет долог и прозрачен.

Но в малых рябинах воды

Угадываться будут знаки

Былой и будущей беды.

– Написано хорошо, – задумчиво сказала Будина. – Воздействует. Я, конечно, не литературовед, но действительно воздействует. Хотя первые – светлее. После них легко. Еще что-нибудь написал?

– Написал. Но это я Марку Вениаминовичу подарю. Лично.

– А мне нельзя?

– Пока нет.

– А хоть о чем оно?

– Я, знаешь, – после паузы заговорил Парамонов, – начал слегка сомневаться в смысле своего лечения.

– Ну ты даешь! – Ольга аж рулем слегка вильнула, пугнув встречного водителя. – Как так можно говорить? Ты забыл, как себя чувствовал до таблеток?

– Я помню. Но ты же сама говоришь, что стихи изменились. Значит, их уже кто-то другой пишет, не прежний.

– Ты не прав, Олежик. Поэт-то один, просто настроение у поэта разное. И если оно было немотивированно плохое, то что неправильного в таблетках?

– Не знаю, – задумался Олег. – У меня пока нет решения. Только стишок для доктора.


Через час с небольшим свернули с трассы на волшебную лесную дорогу, хорошо почищенную снегоуборочной машиной.

А там уже и въезд в усадьбу показался.


Только теперь он разительно отличался от того, что видел Парамонов в прошлый свой приезд. И совсем уже не похожа была картина на ту, которую впервые увидели Марк с Логиновой.


Во-первых, насколько хватало глаз, в лес уходил мощный, высокий – но при этом очень красивый, «под ковку» – забор.

Во-вторых, ворота были не просто восстановлены. Они были идеально отреставрированы, став такими, какими их видели сто пятьдесят лет назад.

Ну разве что автоматика добавилась современная.

И охранник с мобильным телефоном и рацией на поясе.

Он быстро сверил номер машины, ворота раскрылись, и «жигуленок» покатил в глубь имения.


Восстановлено было все.

Фантастически быстро даже для обычных времен, не то что для кризисных.

Парамонов был здесь в декабре, но и с тем периодом – а прошли-то полтора месяца – отличия были неизмеримые.


Главный корпус – по крайней мере внешне – был готов немедленно принять больных. Причем сделали его отменно: при полностью сохранной архитектуре с первого взгляда было очевидно, что это здание буквально нашпиговано всякими умными системами.


Парамонов почувствовал некоторое удовлетворение: часть новинок – прежде всего касавшихся экологии дома – посоветовал Лазману именно он.


Они объехали большую клумбу и припарковались на стоянку.

Там уже стояли несколько машин: Олег узнал «Вольво» Марка Вениаминовича, на которой его доставили сюда в прошлый раз.


Они подошли к главному входу.

Прозрачные стеклянные двери автоматически распахнулись, продемонстрировав гостям мрамор и гранит обширного холла.

Там их встречал Митяев, также уже знакомый Парамонову.


– Ну, как вам дворец? – с торжеством спросил он у Парамонова.

– Нечто, – несколько двусмысленно ответил Олег.

– Пациент с порога должен ощущать силу своей будущей защиты, – гордо объяснил бывший моряк.

Он, кстати, теперь передвигался не на своей, обычной, коляске, а на какой-то навороченной, более напоминающей самоходный агрегат из научно-фантастических мультиков, чем инвалидное кресло.

Пригласив гостей за собой, Митяев направил свой аппарат к широкому лифту, где легко можно поместить не трех человек, но и все пятнадцать.

Впрочем, Парамонова это как раз не удивило: если в клинике будут операционные – он знал про неожиданный симбиоз психиатрии и косметологии – то должны быть и лифты для перевозки пациентов, в том числе на каталках.


На третьем этаже их уже ждали.

Стол был накрыт, и водка охлаждена.

Застолье предполагалось в небольшом зале, но Парамонов знал, что это лишь часть огромного помещения-трансформера: Марк Вениаминович планировал проводить здесь не слишком широкие, но очень действенные и актуальные конференции по обмену опытом. Свое согласие на участие уже дали весьма именитые врачи, как российские, так и зарубежные.


– Ну, как вам все это? – спросил Марк. Он здорово похудел и осунулся – практически непрерывно мотаясь из Москвы сюда, к любимому детищу – однако явно был счастлив и доволен собой.

Его жена, Татьяна Ивановна, была здесь же, рядом с мужем.


Третьего – высокого веселого мужика – Парамонов не знал.

Тот, не ожидая, пока его представят, протянул руку Олегу и поцеловал – Ольгину.

– Бубнов Виктор Нефедович, – отрекомендовался он.

– Если б не Виктор, всего бы этого не было, – сказал Лазман.

– Да ладно тебе, – улыбнулся тот. – Если б не ты, всего этого бы тоже не было. И если б не Татьяна Ивановна. И если б не Митяев. Просто все удачно сложилось. И вовремя.

– Когда планируется привезти первых пациентов? – спросил Парамонов.

– Уже через месяц-два, – ответил, опередив всех, Митяев.


«Вот кто здесь самый счастливый», – подумал о нем Парамонов.