На его сияющих янтарных глазах так же, как и на моих, блестели слезы. Любовь стала жидкостью и просочилась из нас, как пот, как слезы в наших глазах, как соки в наших самых интимных местах.

— Эвер... — прошептал он, и я услышала, как в этих двух слогах шелестят тысячи других слов.

— Кейден, — прошептала я, и из моих глаз, из самого моего существа хлынула любовь.

Тишина.

Дыхание, пот, слезы, любовь.

Чистое слияние.

Вечность.

Мы спали, а наши тела и души сплелись. 

Глава 32

Арпеджио [47] в низком регистре

Кейден

Это была ночь перед Рождеством... и на дорогах творился сплошной беспредел. Вообще-то, это была ночь перед кануном Рождества, но довольно близко. Меня всегда бесили эти глупые стишки, кроме разе что того, как их читает Кларк Гризволд в фильме «Рождественскиие каникулы».[48] Мы с Эвер возвращались домой, пройдясь по магазинам и поздно поужинав. Была метель. Снег валил так сильно, что я не видел разметку на дороге в десяти футах от меня. Я полз по шоссе I-75 со скоростью тридцать миль в час,[49] жалея, что хочу в туалет и проклиная снег. Эвер, рядом со мной, положила ноги на приборную панель, и телефон освещал слабым светом ее лицо. Она писала кому-то сообщение, скорее всего, Иден. В последнюю неделю моя жена и ее сестра-близняшка ссорились, обменивались сообщениями по поводу того, должны ли мы с Эвер поехать на рождественское утро в дом мистера Элиота, и должны ли мы сообщать ему о том, что поженились. Эвер не хотела ехать и говорить ему. Не видела в этом смысла. Она много месяцев не видела отца: он ничего не делал, чтобы связаться с ней, не приехал навестить ее. Я ни разу не встречал мистера Элиота, кроме того раза на парковке в Интерлокене, почти шесть лет назад.

Я понимал ее гнев и печаль. Они с отцом по-настоящему расстались много лет назад, и дистанция между ними не сократилась. Эвер утверждала, что не злится на него, не злится за что-то конкретное, просто не хочет видеть. Я не мог поверить в это. Он же был ее отцом. Ей было обидно, что он вычеркнул себя из ее жизни, что предпочитал работать по сто часов в неделю, чем увидеться с дочерьми — единственной семьей. И поскольку у меня больше не было своих родителей, я хотел, чтобы Эвер наладила с ним отношения до того, как станет слишком поздно, до того, как она потеряет его, и только потом, потеряв, поймет, что упустила.

Я, конечно, сказал ей все это, и это стало нашей первой серьезной ссорой. Я стоял на своем, и меня злило и расстраивало ее упрямство, нежелание хотя бы признать, что она злится на него. Эв же, в свою очередь, злилась на меня из-за того, что я принуждал ее сделать то, чего ей не хотелось. Эта ссора продолжалась три дня. Три дня напряженной тишины и безучастного равнодушия.

Сегодня мы поехали по магазинам и на ужин. Было довольно... неудобно, потому что она еще со мной не разговаривала.

Я навалился на руль, вглядываясь в снег и готовясь сказать то, что положит конец ссоре.

— Послушай, детка, — сказал я, взглянув на нее, — прежде всего, мне жаль, что я расстроил тебя.

— Все в порядке, — сказала она, не отрываясь от телефона.

— Ясно же, что не в порядке, — сказал я, взглянув на нее еще раз. — Я просто не хочу, чтобы ты о чем-то сожалела. Ты будешь жалеть, если не помиришься с ним.

— Если ты так пытаешься извиниться, у тебя не очень хорошо получается.

— Ты можешь выключить телефон и поговорить со мной?

Она вздохнула и, наконец, посмотрела на меня.

— Я же говорю с тобой. И мне не нужно отключать для этого телефон.

— Ты меня не слушаешь.

— Ты и не говоришь ничего полезного.

Эвер убрала ноги с приборной панели и потянулась.

— Господи, погода просто ужасная. Такими темпами мы доберемся до дома не раньше, чем через час.

Обычно от супермаркета «Сомерсет» до нашей квартиры в Ройял Оуке мы ехали полчаса, но столько времени уже и прошло, а мы еще и полпути не преодолели.

— Да уж, безумие, — я потер лицо. — Эвер, послушай. Мне жаль. Это твое решение, твоя жизнь и твое дело. Я больше ничего про это не скажу. Если ты не хочешь завтра ехать к твоему отцу, хорошо. Я люблю тебя и просто хочу, чтобы ты хотя бы попробовала помириться с ним до того, как будет... слишком поздно.

Ее взгляд стал жестким, и она открыла рот, но я поднял руки в жесте примирения.

— Ты знаешь то, что я чувствую, и это все. Я не хочу больше ссориться.

Она откинула голову на подголовник, закрыла глаза и тяжело вздохнула.

— И я тоже не хочу. Это убивает меня.

Она перегнулась через консоль между нами, взяла меня под руку и положила голову на плечо.

— Я не хотела злиться, но ничего не могу с этим поделать. Он просто ушел от нас, Кейд. От нас с Иден. С тех пор, как умерла мама, отец работал семь дней в неделю, с пяти утра до десяти или одиннадцати вечера. Иногда он ночует на работе. Не разговаривает с нами. Не звонит, не посылает сообщений или писем, и уж точно не приезжает навестить нас. Ему стало все равно. Кейд, и я не знаю, что с этим сделать. Он мой папа, и я люблю его. Или... хочу любить. Но не знаю, как любить того, кого здесь нет, и кто не хочет тебя видеть, не любит тебя в ответ.

Ее голос подорвался..

— Прости, милая. Мне так жаль. Это полное дерьмо. Я знаю. И я не знаю, что с этим делать. Может... не знаю. Просто пойти туда завтра со мной и попытаться все это обсудить. Сказать ему, что ты чувствуешь, и что ты хочешь вернуть его. Не знаю. И я не пытаюсь говорить тебе, что делать, детка. Просто... просто не могу видеть, как ты расстраиваешься, и знаю, что эти проблемы с папой задевают тебя сильнее, чем ты хочешь показать.

— Ты прав. Я знаю, ты прав.

Она глубоко вздохнула несколько раз, села и вытерла глаза.

— Ну, хорошо. Ладно. Поедем. Но я ни словом не обмолвлюсь о том, что мы поженились. Мне не стыдно, я просто.

— Один шаг за раз, — перебил я ее, — я понимаю. Правда.

Она взяла меня за руку.

— Спасибо, зайка. Я люблю тебя.

Я посмотрел на нее и улыбнулся.

— И я тебя тоже. Будем жить по одному дню за раз, вместе, ладно?

Она кивнула, и мы продолжили ехать домой в тишине, теперь более комфортной. 

Глава 33

Эвер

Кейден нервничал и волновался. Он едва притронулся к еде и болтал ногой под столом. И папа... тоже. Он ни на кого не смотрел, ни с кем не говорил, просто закидывал еду в рот. Иден храбро пыталась поддержать разговор, но он все время затихал.

— Я на днях видела один фильм, — сказала она, сделав слишком большой глоток вина. — Я даже не знаю, как он назывался, но там играл Райан Филипп и эта рыженькая из «Секретных материалов», как же ее, Джиллиан... Джиллиан Андерсон? Да. И там были и другие звезды. Не помню. Его сняли очень давно. Может, в конце девяностых. И персонаж Райана Филиппа, думаю, это был он, сказал действительно потрясающую вещь. Он сказал: «Говорить о любви — все равно, что танцевать об архитектуре». Это меня просто поразило. Ведь и правда, нельзя говорить о любви, верно? Нельзя. Я-то так не думаю.

Я закатила глаза и свирепо уставилась на нее, внутри себя молясь, чтобы она заткнулась. Иден поняла намек, но сделала вид, что не заметила и стала болтать дальше.

— Я даже не помню, как назывался фильм. Он шел по какому-то кабельному каналу, — она остановилась, чтобы отпить еще вина. — Вспомнила! Эту вещь сказал не герой Райана Филиппа. Это была... Анжелина Джоли. Вот кто это сказал. Жаль, что я не могу вспомнить, как называется это гребаное кино.

— «Превратности любви», — подсказал Кейд, не глядя на нее. — Я тоже смотрел. Оно шло в середине ночи на одном из шестнадцати каналов, вроде как «Starz».[50] Там снимались практически все. Там был Шон Коннери. А еще тот парень, как же его, этот актер... Джей Морис. И еще Эллен Берстайн.

Я взглянула на него, пытаясь скрыть раздражение.

— Когда ты его смотрел?

— В четверг, вроде, — Кейд пожал плечами. — Ты спала. Я не мог заснуть, стал переключать каналы и наткнулся на фильм. Он было хорошим, немного бессвязным, но хорошим.

Папа уронил на тарелку вилку, и та упала со звоном.

— Мы все еще говорим об этом фильме? — Он отодвинул тарелку. — А при чем тут вообще этот фильм?

Последнюю часть вопроса он адресовал Иден.

Она нахмурилась.

— Я просто... пыталась поддержать разговор. Вам всем так... неловко.

Папа провел рукой по редеющим волосам.

— Никто не чувствует себя неловко, Иден. Мы просто едим.

— Папа. О чем ты? Тут такое напряжение, что его можно ножом резать.

Вот так все и началось. Я посмотрела на Кейдена, который ковырялся в еде — не ел, но притворялся.

— Нет никакого напряжения, — папа повертел в руках бокал вина, разглядывая плещущуюся жидкость.

Иден вздохнула и, опустив голову, положила ладони на стол.

— Серьезно? Никакого напряжения? А как его не может не быть? Мы не видели тебя начиная с лета, с нашего дня рождения.

Папа поморщился.

— Я был...

— Занят, — закончила за него Иден. — Знаю, папа. Проблема в том, что ты всю жизнь был занят.

— Иден, сейчас не время для этого разговора. У нас гость, — папа показал бокалом на Кейдена.

— Да, но он теперь тоже вроде как семья... — Иден прикончила остаток вина, сделав большой глоток.