Меня охватывает ужас при мысли о том, что в одно из моих очередных и заранее оговоренных посещений он вдруг с трудом узнает меня. Смешно? Может быть. Но большую часть недели мы проводим врозь. Впрочем, так же, как и выходные, даже если принимать во внимание определенные дни, официально выделенные для наших встреч. У меня нет возможности уложить его спать, почитать ему книжку, вытереть слезы, когда он плачет, рассеять его страхи и опасения, если вдруг что-то начнет его тревожить. Одним словом, просто быть тем, кто приходит к нему домой каждый вечер. Так, как в свое время приходил ко мне мой отец.

Разве можно в наше время быть правильным, заслуживающим уважение отцом своему ребенку, когда тебя при этом никогда не бывает дома?

Уже почти два года, после того как он стал жить со своей матерью, я потихоньку превращаюсь из обычного отца в некую далекую и почти условную фигуру. Я не могу назвать себя настоящим, правильным отцом. В лучшем случае я представляю собой «воскресного» папу. Что-то вроде поддельного папы, вроде Ричарда. Но я совсем не хотел становиться таким. Мне всегда хотелось, чтобы мой сын оставался частью моей жизни.

Моей новой жизни.

* * *

Мы с Сид женаты чуть больше года.

Это был удивительный год. Самый лучший год моей жизни. Она стала моим близким другом и не перестала быть любовницей. Мы находимся в той поре, кегда уже хорошо знаешь друг друга и все еще испытываешь искренний интерес. Когда все становится лучше и лучше и ничто не наскучивает. Мы псреживаем тот счастливый период, когда создание домашнего очага перемежается с сумасшедшими занятиями любовью, а будничный поход в магазин заканчивается безудержным диким сексом, граничащим со спортом. С этим, пожалуй, ничто не сравнится!

Сид — самый замечательный человек, который когда-либо мне встречался. И к тому же она буквально сводит меня с ума. Только ради нее я не перестаю посещать тренажерный зал, так мне хочется ей нравиться. Все мои приседания и отжимания посвящены ей одной. И я надеюсь, что так будет всегда. Правда, обжегшись один раз, никогда не можешь быть уверенным в том, что ждет тебя впереди, особенно после того, как сумеешь испытать на себе, что означает пройти бесконечные судебные разбирательства, связанные с разводом. Наверное, в этом есть и кое-что положительное. Во всяком случае, после всего пройденного уже не будешь относиться к любимому человеку, как к части домашней обстановки.

С моим сыном все по-другому. Я планирую прожить с Сид до глубоких седин. Хотя ведь никогда не знаешь, что с тобой будет. На своем опыте я убедился, что супруги приходят и уходят, а быть родителем не перестаешь никогда. Как там говорится? Пока смерть не разлучит нас.

* * *

В Париже мы планировали успеть сделать кучу дел.

Пэт хотел подняться на Эйфелеву башню, но очередь была жутко длинной, и мы решили отложить свою экскурсию на следующий раз. Я думал повести его в Лувр, но потом решил, что ом слишком для этого мал, а музей, наоборот, очень большой.

Поэтому мы сначала проехали на речном трамвайчике вниз по Сене, а потом перекусили хрустящими бутербродами в маленьком кафе.

— Французский сыр на поджаренном хлебе, — сказал Пэт с набитым ртом, — вот что может быть по-настоящему вкусно!

Потом мы пошли в Люксембургский сад и погоняли под его каштанами пластиковый футбольный мяч, на скамейках сидели молодые пары, а вокруг них разгуливали, принюхиваясь к стволам деревьев, идеально ухоженные собаки. При этом все вокруг нас почему-то курили, как будто вернулись в пятидесятые годы.

Это воскресенье не очень-то отличалось от наших обычных воскресений, если не считать прогулки по реке и роскошных французских бутербродов. Но у нас обоих было ощущение, что это особый день и, наверное, на сердце у нас было необыкновенно легко. Во всяком случае, не так, как обычно в Лондоне… Такой день хочется вложить в бутылку, чтобы сохранить на всю жизнь и чтобы никто не мог у вас его отобрать.

Все шло прекрасно, пока мы не вернулись на Северный вокзал. Сразу же, как только мы вошли в зал отправления поездов, расположенный на первом этаже здания, почувствовали, что что-то не так. Кругом толпились люди. Путешествующие одиночки со своими рюкзаками, бизнесмены, группы туристов с экскурсоводами — все растерянно чего-то ожидали, потому что на путях явно было что-то не в порядке. Только никто не знал, что именно.

Поезда не прибывали и не отправлялись.

Тут-то я и понял, что мы здорово влипли.

* * *

Я несказанно рад, что мой собственный отец не дожил до всего этого. Он бы умер от разрыва сердца, клянусь Богом!

Хотя в глубине души я знал, что никогда не проводил бесконечное количество часов в обществе отца и мой собственный отец никогда не возил меня в Париж на один день.

Может, я и вырос под одной крышей с моим отцом, но, работая шесть дней в неделю до позднего вечера, он возвращался домой совершенно измотанный, не в состоянии произнести ни слова и, сидя перед телевизором, молча съедал приготовленный для него ужин, устало наблюдая, как танцуют девушки из ансамбля «Пэнз Пипл».

Из-за того что отец много трудился, чтобы зарабатывать деньги, мы с ним редко бывали вместе. С Пэтом меня разделяли развод с его матерью и невозможность жить с ними в одном доме. Имелась ли в этом значительная разница между моим отцом, мной и Пэтом? Да, имелась.

Даже если принять во внимание тот факт, что отца я видел редко — или я себе это придумал? — я до сих пор помню каждую нашу с ним игру в футбол, каждый совместный поход на стадион, даже все посещения кино. При этом мой отец никогда не опасался, что меня у него отнимут или я начну называть папой кого-то другого.

Он многое повидал в своей жизни — голодное бедное детство, мировую войну, и умер он от рака. Но никогда ему не грозило расставание с сыном.

«Ну, подожди. Придет отец домой», — снова и снова повторяла моя мать. Так я и провел свое детство, ожидая, когда отец придет домой. Может, и Пэт также ждал меня. Но сердцем он понимал, что его папа никогда не придет домой. Больше не придет.

Мой отец всегда считал, что самое ужасное на свете — быть плохим родителем для своего ребенка. Но, оказывается, есть кое-что и похуже.

Быть для своего ребенка чужим.

Конечно же, я хочу, чтобы мой сын был счастлив. Я хочу, чтобы он хорошо относился к своей матери, чтобы он ладил с ее новым мужем, чтобы у него в школе все шло хорошо и чтобы он сознавал, что ему повезло с таким другом, как Берни Купер.

Но еще я хочу, чтобы мой сын любил меня так же, как раньше.

Давайте не будем забывать такую малость.

2

Когда черное такси медленно въехало на улицу, где жил Пэт, мой сын уже давно крепко спал.

Я теперь редко вижу своего сына спящим, поэтому мне на мгновение показалось, что время словно повернуло вспять. Когда он не спал, на его симпатичном лице будто застывало выражение настороженности, отчего сердце у меня сжималось. Мне казалось, что мой ребенок мучительно пытается определить свое место между разведенными родителями. Своим внимательным, сосредоточенным взглядом он нащупывал безопасную территорию на минном поле родительских взаимоотношений, потому что его матери и отцу за время его пока еще короткой жизни почему-то вдруг наскучило жить под одной крышей. Но во сне его лицо смягчалось и на нем вновь появлялось беззащитное выражение. Ничто на свете больше его не тревожило.

В окнах его дома ярко горел свет. Все домашние стояли у дверей, ожидая нашего возвращения.

Лицо моей бывшей жены Джины, то самое лицо, в которое я когда-то влюбился, было искажено от ярости.

Рядом с ней стоял, придерживая ее под руку, Ричард — накачанный и самодовольный второй муж.

Даже няня Ули приняла позу сварливой торговки, угрожающе сложив руки на груди.

И только огромного роста полицейский, оказавшийся тут же, смотрел на меня с некоторым сочувствием. Возможно, он тоже был одним из «воскресных пап».

Пока я расплачивался с шофером, Джина решительным шагом направилась нам навстречу. Распахнув дверь машины, я осторожно взял сына на руки. С каждой неделей он становился чуточку тяжелее. Джина сразу же отобрала его у меня с таким выражением лица, словно мы с ней никогда не встречались.

— Ты клинический придурок?

— Наш поезд…

— Ты совсем ненормальный? Или делаешь это нарочно, чтобы лишний раз обидеть меня?

— Я позвонил сразу же, как только выяснилось, что мы не успеваем прибыть вовремя.

Это было правдой. Я звонил им с Северного вокзала, с мобильного, который одолжил у прохожего. Джина взвилась, узнав, что мы застряли на вокзале в чужой стране. Мне еще повезло, что я не мог долго говорить.

— Париж. Этот чертов Париж! Даже не спросив меня. Даже не подумав!

— Извини, Джина. Я очень виноват.

— «Извини, Джина. Я очень виноват», — передразнила она меня.

Мне следовало бы догадаться, что она сразу начнет меня передразнивать. Если вы были женаты, то должны знать совершенно точно, как строится семейная ссора. Прямо как у боксеров, которые уже встречались на ринге. Как Али и Фрезер. Дюран и Шуга Рэй. Я и Джина. Слишком уж хорошо мы знаем друг друга.

Она пристрастилась это делать — передразнивать меня, — когда наш брак стал потихоньку разваливаться. Она повторяла мои слова, на лету отыскивая в них какой-то тайный смысл, и швыряла их в меня вместе с предметами, которые попадались ей под руку. Никакие извинения, объяснения и оправдания с моей стороны не срабатывали. Лично я всегда считал этот прием ударом ниже пояса.

А вообще-то мы с ней не так уж часто ругались. Не такой у нас был брак. Вплоть до самого конца. Хотя сейчас обо всем этом уже трудно сказать.