Вот видите, я тоже философ. А все потому, что каждое утро мне приходится присутствовать на заседаниях Дамского церковного комитета, где поощряется смирение – величайшая христианская добродетель. Надо как-нибудь захватить туда ведро с песком и зарыться в него головой.

Это напомнило мне, что я просто обязана признаться Вам кое в чем, иначе чувство вины не даст мне покоя. Мой благородный рыцарь! Хотя я и есть настоящая принцесса, меня нельзя назвать хорошенькой. Мистер Гамильтон как-то заметил, что я «недурна собой», когда улыбаюсь, и я поспешила выйти за него замуж. Наша помолвка повергла в шок весь Тут, поскольку покойная миссис Гамильтон слыла первой красавицей графства и мистер Гамильтон безумно по ней горевал. Их дочка Мелинда, по всей вероятности, превзойдет мать, поэтому я стараюсь улыбаться почаще, а в зеркала почти не смотрюсь.

Надеюсь, эта новость Вас не слишком огорчила. Если Вы хотите вычеркнуть свое имя из списка моих поклонников, это Ваше право. Должна признаться, я люблю немного пококетничать. Это невинное хобби весьма забавляет мистера Гамильтона в те редкие минуты, когда он не занят своими розами. Он очень добр ко мне, щедр и любезен, но мне порой трудно найти тему для беседы, когда нам надоедает обсуждать почерневшие листочки или жучков-вредителей. Миссис Неттл говорит, это потому, что он гораздо старше меня, но мне кажется, он просто тоскует по миссис Гамильтон. Иногда по утрам, просыпаясь рядом со мной, он смотрит на меня с удивлением – никак не может поверить, что я не она. И тогда мне становится искренне его жаль. Будь у меня хоть чуть-чуть красоты и жизненного опыта, я была бы образцовой женой и мачехой…

Ну что за меланхолия! Вы наверняка уже зеваете от скуки и мечтаете только об одном: сбросить меня из окна башни, где я отбываю свое заточение. Прошу Вас, напишите мне еще про Индию, про своего гуру. И про себя не забудьте. Сколько Вам лет, носите ли Вы очки – мне все интересно, поверьте! И пишите мне, когда пожелаете, не дожидаясь моего ответного письма. Ваши письма приходят так редко. Я часто думаю о Вас, мой далекий друг. И каждый вечер молюсь за Вас, милый Роберт, чтобы там, в чужой стране, хранил Вас Господь.


Фоли».


«Военный лагерь неподалеку от Дели

25 сентября 1803 г.


Дорогая моя Фоли!

Я вынужден с Вами не согласиться. Вы не считаете себя хорошенькой? Но этого просто не может быть! В Ваших письмах столько жизни и огня – мне порой кажется, что Вы способны озарить самую непроглядную тьму! Возможно, Ваши черты немного не соответствуют нынешнему английскому эталону красоты, но ведь нет ничего более мимолетного, чем мода. К примеру, индийские каноны красоты сильно отличаются от английских, а в Китае женщину ни за что не признают красавицей, если ступни ее не изуродованы бинтованием, – ужасное зрелище, на мой взгляд. Красота женщины в ее душе. Что касается меня, то очки я не ношу. Мне двадцать шесть лет, ростом я шесть футов два дюйма, а вешу тринадцать-четырнадцать стоунов. (Мы здесь в Индии постоянно спорим насчет мер и весов: у каждого свое мнение относительно того, что считать стоуном, квартой или бушелем, поэтому я последую совету полковника и переведу свой вес в фунты, которых во мне 190, – надеюсь, я все правильно умножил и округлил.) В последнее время мне приходилось частенько покидать казармы, но армейское начальство утратило веру в мои способности, за что я не вправе никого винить, поскольку раза три умудрялся заблудиться со своим отрядом по дороге из Лахора в Дели. (Жена одного разбойника из Патхора любезно показала нам дорогу в Амбалу.) Из уважения к отцу меня не разжаловали, но перевели на всеми презираемую гражданскую службу, и в мои обязанности теперь входит разгуливать по базарам и беседовать с местными жителями, что мне только на руку. Отец отказал мне от дома, что тоже вполне меня устраивает. Скоро я соберу достаточно материала о местных религиозных культах и стану писать книгу. И может быть, пришлю Вам черновики. Нет, нет, шучу. Я не подвергну Вас такому испытанию, моя прелестная принцесса. Мне вообще не стоило Вам писать. На этом я заканчиваю свое письмо.


Ваш верный рыцарь Роберт.


P.S. Вместе с письмом посылаю Вам шаль из кашемира, которую приобрел во время своих последних скитаний. Подарок на день рождения».


«Бридженд-Хаус,

Тут-эбав-зе-Бэтч,

Херефордшир

1 февраля 1804 г.


Милый Роберт!

Сэр, у Вас прекрасный вкус! Цвет небесно-голубой, а шерсть нежная, как щечка ребенка, и такая мягкая, что, кутаясь в нее все утро, я решила покрыть ею подушку. И представьте себе, прилегла на нее и уснула в середине дня, пропустив заседание Дамского комитета! Шаль эта способна околдовывать. От нее исходит какой-то странный, но приятный аромат – волшебный, наверное, потому что мне снилась Индия, и снилась с пугающей явственностью. Мне снилось, что я иду по ярко освещенной улочке, вокруг меня развеваются пестрые ткани, мелодично звенят колокольчики. Легкий ветерок слегка колышет мою шелковую накидку, повсюду индийцы и гуру в странных позах, вымазанные белой глиной, но в отличие от Вашего сэра Раману вовсе не такие добродушные, а скорее злобные, неприятные. Я пыталась разыскать Вас – я знала, что Вы где-то здесь, но Вас не было видно, и я испугалась. Мне все казалось, что я вот-вот встречу Вас за ближайшим поворотом. Но я так и не нашла Вас и проснулась. Порой нам снятся странные сны, правда? И как, спрашивается, я могла узнать Вас? А во сне была уверена, что непременно Вас узнаю. Надо сказать, сэр, Вы были не слишком откровенны, когда составляли свой словесный автопортрет! Описание у Вас получилось на редкость скупое – оно способно еще больше разжечь любопытство. И все же во сне я чувствовала, что Вы рядом. Мы ведь всегда знаем, что после душной жары вот-вот пойдет живительный дождь. И чтобы Вы стали явью, мне было необходимо Вас найти.

А пока Вы расхаживаете по индийским рынкам, мы в Дамском комитете собираемся устроить базар, но гораздо более скромный. Будем торговать подушечками для иголок и платочками с вышитыми буквами алфавита. Сбор от благотворительного бала и базара пойдет на восстановление колокольни. Вряд ли удастся превзойти Вашу несравненную шаль, но коль скоро мне выпало вышивать буквы с «П» по «Т», то, дойдя до «Р», я взяла на себя смелость добавить к ней «К» у полудюжины платочков, которые Вам и посылаю. А еще примите мой миниатюрный портрет. Его написали с меня несколько лет назад, после помолвки, но мистер Гамильтон почти сразу положил его куда-то. И только сегодня утром я обнаружила миниатюру в пустой жестянке из-под табака. Если лицо мое прячут в коробки и жестянки, то пусть лучше это будет какой-нибудь необычный сосуд, поэтому я посылаю портрет Вам – спрячьте его в подходящую коробочку из-под пряностей.


Ваша принцесса Фоли».


«Бридженд-Хаус,

Херефордшир

2 февраля 1804 г.


Ах, зачем почтмейстер поторопился отправить мою посылку! Теперь ее не вернуть. Простите, мне стыдно за себя. Я очень расстроилась, когда обнаружила миниатюру, и написала то, что не должна была писать. Как это глупо, по-детски – отослать ее в порыве гнева. Пожалуйста, верните ее вместе с ответным письмом.


Фоли, вся красная от смущения».


«Гарнизон в Дели

15 июля 1804 г.


Дорогая моя Фолли!

Именно так я и обращаюсь к тебе в мыслях – знай это. Не по-французски, Фоли, хотя это имя тоже мне нравится, а так, как оно звучит на английском. Моя Фолли – мое Безумие и моя Судьба. Я не верну тебе миниатюру. Не думаю, что жестянка из-под табака по ней соскучилась, а мне твой портрет слишком дорог. Ты на нем именно такая, какой я тебя представлял: хорошенькая, счастливая. Твои глаза улыбаются – я бы век в них смотрел не отрываясь. Недаром после первого же твоего письма я почувствовал к тебе страшгую симпатию. По правде сказать, с той поры не проходило и дня, чтобы я не вспоминал о тебе, а бывали дни, когда я только о тебе и думал. Твой сон об Индии не дает мне покоя – ты и не догадываешься, как хорошо мне известно то место, которое ты описала. Может быть, принцесса, мы оба заколдованы? Иначе почему мне так страстно хотелось, чтобы ты нашла меня в своем сне? Милая Фолли, не могу выразить, насколько глубокая перемена произошла со мной за время нашей переписки. Жизнь стала гораздо светлее. Когда я думаю о тебе, а это происходит почти постоянно, я чувствую… нет, трудно описать это состояние. Мне сразу становится лучше. Порой мне хочется дотянуться до тебя через время и пространство и крепко обнять, заглянуть в твои смеющиеся глаза. Я бы сломал эту клетку и заставил тебя ощутить мои руки из плоти и крови, а губами прижался бы к твоим губам. Я обхватил бы ладонями твое лицо, приблизил губы к твоему уху и нашептал бы тебе все мечты и надежды. И если бы это было в моей власти, я бы выжег свой образ в твоем сердце, чтобы ты никогда не смогла меня забыть. Я верю, что так и будет, любовь моя.


Роберт».


«Бридженд-Хаус,

Херефордшир

2 февраля 1805 г.


Я долго размышляла над Вашим письмом. Я спрятала его. Оно меня пугает, и в то же время не могу заставить себя уничтожить его.

Я знаю, что должна сделать. Мне нельзя на него отвечать. Мы больше не будем переписываться».


«Ред-Форт, Шайханабад, Дели

22 июня 1805 г.


Дорогая моя Фолли!

Умоляю, не говорите так. Не запрещайте писать Вам. Обещаю, что больше не стану Вас пугать – даю честное слово. Я не напишу ничего, что Вы не смогли бы прочесть вслух в гостиной.

У нас тут опять жара. Я покинул военный гарнизон и переехал в крепость, известную под именем Ред-Форт, внушительное сооружение на скале у священной реки Джамна. Крепость выглядит величественно, настоящий дворец – здесь некогда располагалась резиденция шаха Алама, императора Мугхала. Открытые террасы, длинные галереи с зубчатыми арками – все из белого мрамора. Фонтан в форме распустившегося лотоса с инкрустацией из золота и серебра. Тысячи и тысячи красных и желтых цветов в кадках. (Какой у Вас самый любимый цветок?) Повсюду персидские ковры, но мебели нет – одни подушки. И только в моей комнате стоит сломанный английский стул, на котором невозможно сидеть. Правда, он был преподнесен мне с такой важностью, будто это величайшая ценность, и у меня не хватило духу отказаться от подарка. У меня есть теперь и собственный слон, точнее, слониха. Она мне нравится – у нее маленькие хитрые глазки, огромные обвисшие уши, женская страсть к украшениям и труднопроизносимое индийское имя. Если хотите, придумайте ей английское имя, и я тут же ее окрещу. А пока буду звать ее Милочка. Она умеет довольно громко трубить в знак приветствия, но главный ее талант заключается в том, чтобы находить дорогу домой: привычка неожиданно поворачивать к дому сделала ее предметом торга на слоновьей ярмарке. Но лично мне ее талант по душе: приятно думать, что с ней всегда попадешь домой засветло.