— Совершенно верно, — ответила Лайза, хмыкнув. — И после всего этого Дэвид еще хотел, чтобы я лжесвидетельствовала в его пользу. Но я не могу врать, когда на карту поставлена честь другой славной женщины, также пострадавшей из-за этого гнусного негодяя.

Зал начал дружно скандировать:

— Лай-за, Лай-за, мо-ло-дец!

Присмотревшись, я увидела Марсию Гуттенберг, окруженную целой кучей феминисток из «Сафьянового клуба». Лайза вопросительно посмотрела на меня. Я жестом показала, что она молодчина. Сестра Дэвида вскочила со стула.

— Это ложь! — истошно завопила она. — Она все это выдумала!

Судья Максвелл-Харрис потребовала, чтобы сестрица моего бывшего жениха села на место и замолчала.

— Это чистая правда, ваша честь, — закончила Лайза. — Дэвид Уитворт — лживый мерзавец, и вы можете известить его, — тут она сорвала с пальца обручальное кольцо и, не глядя, швырнула в сторону Дэвида, — что наша помолвка разорвана.

С этими словами она сбежала с возвышения и сломя голову кинулась прочь из зала.

— У меня больше нет вопросов к свидетельнице, — поспешно произнес мистер Тейлфорт, видя, что кто-то пытается остановить Лайзу.

— Обвинение просит объявить перерыв, — срывающимся голосом пролепетал адвокат Дэвида.

Еще бы!

Глава 54

Сами понимаете, после разоблачительных показаний Лайзы окончательно развенчать показания Дэвида и остальных его свидетелей было уже делом техники. О кротком агнце, безвинно пострадавшем от свирепого и безжалостного чудовища в образе Элисон Харрис, никто больше не вспоминал. Все жаждали лишь одного: вывести проходимца на чистую воду.

Вспоминая потом случившееся, я пришла к твердому выводу, что это и был мой звездный час. Судья Максвелл-Харрис, выслушав доводы мистера Тейлфорта, согласилась с ним: да, никаких оснований для дальнейшего рассмотрения моего дела нет. Затем, вперив гневный взгляд в Дэвида, она заявила, что он виновен в тяжком преступлении — в попытке оклеветать доброе имя законопослушной гражданки. Когда же она добавила, что так этого не оставит, я едва не подскочила до потолка от радости. На этом процесс был завершен, и я, еле живая, выползла на солнечный свет. Ноги плохо слушались меня, словно я провела несколько месяцев в темнице.

На ступеньках меня поджидала Марсия Гуттенберг во главе своей шайки. Феминистки держали плакаты с лозунгами в мою честь. Не успела я пробежать глазами ближайший плакат, объявлявший меня героической заступницей всех британских женщин, как послышались хлопки и меня с ног до головы облили шампанским. Со всех сторон мне совали букеты, а оглянувшись, я увидела растерянную Лайзу с целой охапкой цветов. Что ж, если кто и спас британскую женщину, так это она.

И только тогда выяснилось, какую роль в моем чудесном избавлении сыграла Марсия Гуттенберг. Вот уж не подумала бы, что именно она окажется тем самым отважным рыцарем в сверкающих доспехах, о котором я так мечтала. Пока феминистки из «Сафьянового клуба» на руках тащили меня к машине, Марсия пояснила, что пресловутая владелица порнографической студии «Мягкие губки» была их подсадной уткой. Марсия лично рассчитала операцию по минутам, чтобы Лайза, вернувшись домой, застала своего возлюбленного в самом компрометирующем виде.

Можно было только пожалеть, что рядом со мной нет Лоретты. Воистину долг оказался платежом красен.

— Кто эти странные женщины? — спросила меня Лайза, вытирая со щек алую помаду.

— Сестры из «Сафьянового клуба», — ответила я. — А поцелуи означают, что тебя приняли в почетные члены клуба.

— Зачем это мне? — вздохнула она. И вдруг лицо ее болезненно сморщилось. — Как он мог? Я ведь его любила. И он любил меня. Мы собирались пожениться. Что же мне теперь делать?

— Вступай в мой клуб брошенных женщин, Лайза, — предложила я. — У меня уже кое-какой опыт имеется. Вместе мы в два счета преодолеем все трудности. Поверь уж мне на слово.


Родители в мою честь закатили небывалую пирушку. Перед домом красовался огромный щит с лозунгом «Свободу Эли Харрис!». На этот раз слово «свобода» написали через «о», а не через «а». В гостиной меня поджидало обычное сборище, за исключением, разумеется, Бакстеров и теток, старых дев. На почетном месте восседала моя бабушка. Платье на ней вновь было такое же, как у моей мамы. Правда, теперь канареечно-желтое.

— Смысл уяснила? — спросила мама, когда встречать меня вышли обе сестрицы, также в желтых одеяниях. — Как в песне «Обвяжи желтой лентой наш старый дуб». На память. На тот случай, если б тебя посадили. Чтобы ни на минуту не забывать о тебе.

Это меня проняло. Крупные слезы хлынули из моих глаз прямо в стакан джина с тоником, который кто-то заботливо вложил в мою ладонь.

— Мы знали, Элисон, что ты не виновата, — провозгласил мистер Гриффите, с размаху хлопая меня по спине. — Ты всегда вела себя как настоящая леди. Даже когда ты провожала меня, пьяного в стельку, домой, и то ни разу не попыталась воспользоваться моим беспомощным состоянием и изнасиловать. Я был готов, если надо, подтвердить это в суде…

— Спасибо! — с чувством поблагодарила я. — Всем вам — огромное спасибо!

— Давайте-ка споем! — выкрикнула бабушка. — Как насчет «Тюремного рока»?


Я надеялась, что по окончании процесса обо мне все забудут, однако всю следующую неделю телефон мой буквально разрывался от звонков. Куда меня только не зазывали! Не выступлю ли я по радио? Не соглашусь ли дать эксклюзивное интервью таким-то и таким-то? Был даже один звонок из Америки. Некий продюсер предлагал мне сняться в фильме, в основу сюжета которого была положена моя последняя ночь с Дэвидом. Разумеется, распространяться фильм должен был только на видеокассетах. Сами понимаете, в каком жанре его собирались снять.

Я держалась стойко и раз за разом отклоняла все предложения, даже самые соблазнительные. Мне совершенно не улыбалось вечно таскать за собой шлейф дурной славы. Не говоря уж о том, что меня ожидало еще одно судебное разбирательство. Хороша бы я была, раздавая интервью налево и направо после подачи иска против Джереми Бакстера и помощницы редактора журнала «Совершенная женщина» по имени Аманда по поводу распространения клеветы и слухов, порочащих мое доброе имя.

Удача, похоже, вконец отвернулась от Джереми. Я-то, разумеется, сторонилась его как чумы, а вот Эмме довелось с ним встретиться. В травматологическом отделении местной больницы.

Эмма поджидала, пока Эшли наложит швы на рваные раны какому-то пьянчуге, пострадавшему в пьяной потасовке, и вдруг увидела Джереми. И не одного, а с Амандой. Голова Джереми была повязана скатертью наподобие тюрбана. Эмма расспрашивать их ни о чем не стала, но дежурная медсестра охотно поведала ей, что парень в тюрбане угодил в жуткий переплет. Оказывается, во время романтического ужина со своей изящной дамой он слишком близко наклонился к зажженному канделябру, и волосы, обильно политые лаком, вспыхнули, как нейлоновая ночнушка. Аманда усугубила положение, когда попыталась загасить пламя с помощью стакана бренди. Судя по всему, Джереми еще не скоро суждено обзавестись новыми локонами. Да и блистательная карьера в качестве модели оказалась под большим вопросом. Разве что Жан-Поль Готье решит ввести в моду особые костюмы для огнепоклонников. Ну а Кандида, понятно, давно вернулась к Вадиму.

Дэвид тем временем залег на дно. Барри получил дисциплинарное взыскание. Лайза сменила место работы. На предложение активисток «Сафьянового клуба» сняться для обложки их летнего циркуляра она не ответила.


А как же я, спросите вы. Занятно, но сегодня утром я получила прелюбопытное письмо. Из редакции журнала «Вы и ваша киска». Не спрашивайте, почему мне это взбрело в голову, но во время прошлого Рождества, когда лежала в больнице, я приняла участие и в их письменном конкурсе. И вот теперь выяснилось, что главный приз достался мне. Пожизненный запас кошачьих консервов.

Не могу сказать, чтобы новость меня очень обрадовала. Ведь Пушистик сорвался с подоконника моей спальни и разбился насмерть. Он отважно шипел на беснующегося внизу Бандита и вдруг, чего-то не рассчитав, камнем рухнул вниз. Впервые за все время не сумел сгруппироваться и приземлиться на лапки.

И вот я, обливаясь горючими слезами, позвонила в редакцию журнала «Вы и ваша киска» и поделилась своим горем. Там, сами понимаете, сочувствующих нашлось немало.

— Не могу я после случившегося другого кота заводить, — хныкала я. — Нельзя ли получить приз деньгами?

Разумеется, этот номер не прошел. Триста шестьдесят пять банок изысканнейших кошачьих консервов уже громоздились в редакционном коридоре, ожидая, когда я за ними приеду. Вот почему я провела полдня в бриндлшемском приюте для бродячих кошек. Я хотела пожертвовать свой приз этому заведению.

Ожидание затянулось, потому что у одной из накануне подброшенных туда кошек начались роды и весь персонал дружно их принимал.

— А что будет с котятами? — спросила я секретаршу.

— Если повезет, мы пристроим их в добрые руки. Если же нет… — Она выразительно чиркнула себя по горлу.

— Как, вы не оставите их у себя? — в ужасе спросила я.

— Столько лишних ртов нам не прокормить, — последовал ответ.


Пока я ожидала завершения родов, в приемную вошел молодой парень. Крепко сбитый, пышущий здоровьем красавец с густой курчавой шевелюрой. Увидев его, секретарша вскочила и, как мне показалось, едва не встала по стойке «смирно».

— Я вкатил ей пятьдесят кубиков, — сказал молодой человек. — Часа три проспит беспробудным сном.

— О, спасибо вам, доктор Фаррингдон! — воскликнула девушка. — Миссис Смит будет вам всю жизнь благодарна, если вы спасете ее Плюшку.

Надо ли говорить, что акции мистера Аполлона, как только я узнала, что он ветеринар, подскочили до небес? Как однажды выразилась Джулия, это даже лучше, чем настоящий врач, — деньги те же, но не нужно психовать из-за того, что он целый день на бабские сиськи пялится. Если, конечно, он не падок до овечек.