Она справилась у Розы о здоровье супруга, который недавно перенес удар, и перед ее мысленным взором предстал образ Джо Кеннеди, знававшего лучшие дни и до последних остававшегося чрезвычайно сильной, если не сказать, подавляющей личностью. Она не могла заставить себя думать о Джо как о немощном старце, разбитом параличом. С тех пор как Билл и Джон были избраны в Конгресс от штата Массачусетс и стали вполне самостоятельными политиками, Джо многое сделал для карьеры своего сына. Рано осиротевший Билл, поскольку его отец, бедный эмигрант, умер от туберкулеза в душной и сырой палате госпиталя для бедных в Бостоне, всегда отчаянно завидовал Джону, в особенности из-за того, что его опекал любящий и заботливый отец. Ну и конечно, у Джона в семье всегда водились деньги, много денег. Когда дело доходило до предвыборной кампании, рядом с Джоном неизменно появлялся папаша с набитым кошельком, в то время как самому Биллу приходилось по такому случаю буквально побираться, бесконечно унижаться в поисках средств…

Роза, одетая не менее элегантно, чем ее невестка Джекки, несмотря на болезнь мужа, улыбалась и казалась примирившейся с этим миром.

— Мы живем надеждой и уповаем на Господа!

В этот момент Франческа позавидовала матери президента. Как прекрасно жить надеждой на лучшее и уповать на Бога!.. Спокойно ложиться спать, а не думать всю ночь напролет, о ком размышляет твой муж, посапывающий рядом… А вдруг дело просто в том, что Роза умеет взять себя в руки и приказать себе не размышлять на темы, которые ее особенно задевают, и обеспечить себе, таким образом, душевный покой?

Франческа послала Биллу условный сигнал, что уже пора заканчивать рукопожатия и приступать к следующей фазе торжества. Теперь им необходимо вместе с президентом и прочими официальными лицами проследовать в зал для танцев, чтобы открыть наконец бал.

Видно было, что Билл колеблется… По-видимому, подумала Франческа, ему не больно хочется покидать приемную. Так, значит, то, что она подозревала, правда. Значит, не прибытие президента заставило Билла весь вечер вести себя, как кота на раскаленной крыше. И уж тем более не визит Абигайль. Нет, мотивом его странного поведения является некая особа или особы, приезд которых задерживается по неизвестной для него, Билла, причине…

Никакого смысла сообщать Д’Арси о том, что вечер переходит к следующей стадии, не было. Она и ее друзья уже давно покинули холл и теперь носились по всему дому, визжа от удовольствия. Д’Арси подшучивала над Абигайль, которая все еще дичилась и немного сторонилась шумных приятелей Д’Арси. Абигайль обладает врожденной скромностью, решила про себя Франческа. Это вполне соответствовало теории, что среда более чем гены воздействует на развитие ребенка… Уит Трюсдейл, Селена и Джорж Трюсдейл — сторожа Абигайль… Тоже великие скромники и зажатые какие-то. Впрочем, как и все истинные бостонцы. Но Карлотта? Скромность и скованность были ей равно чужды. Ее скорее следовало назвать беспечной, безрассудной и чрезвычайно жизнелюбивой. Как сама жизнь.

Но ей не хотелось сейчас вспоминать о Карлотте и не хотелось думать об Абигайль. Тем не менее, она несколько раз ловила на себе взгляды племянницы, которая, казалось, хотела ей сказать: «Отчего вы не идете с нами, тетя Франческа? Я хочу быть там, где вы…»

Черт бы ее побрал! Ей что, недостаточно, что она здесь? Что этой девочке от нее-то нужно?

На самом деле Франческа кривила душой. Она знала, что нужно Абигайль. Девочке нужна любовь. А разве не все люди ищут любовь в той или иной ее форме?

Как только президент, его сторонники и Шериданы показались на пороге танцевального зала, оркестр Дачина разразился пьесой «Америка — прекрасная страна», — по всей видимости, в честь высокого гостя, — а потом исполнил «Таллахасси» — в честь губернатора Шеридана. Затем на эстраде показалась маленькая женщина в газовой тунике, надетой поверх атласных шальвар, и заговорила в микрофон голосом, от которого рыдала от восторга вся Америка.

— И теперь, дорогие дамы и господа, давайте пожелаем малютке Д’Арси, нашей имениннице, самого счастливого дня рождения в жизни!

После такого вступления оркестр сыграл аккомпанемент нескольких известных песенок, посвященных знаменательной дате, начиная с «Шестнадцати причин, по которым я тебя люблю». Их исполнила Джуди Гарланд, только что пламенно поздравившая Д’Арси. Сама же Д’Арси стояла чуть ли не по стойке «смирно», словно громом пораженная. Для нее Джуди Гарланд была чем-то вроде Дороти из книги «Страна Оз», которая самым сказочным образом перенеслась по небу, чтобы пожелать ей счастливого шестнадцатилетия. Очнувшись от остолбенения, Д’Арси кинулась к отцу, взяла его за руку и припала к ней щекой:

— Спасибо тебе, папочка, за то, что ты пригласил для меня Дороти, то есть я хочу сказать, Джуди… Я даже не знала, что ты с ней знаком.

— А я с ней как раз незнаком. Она приехала сюда по просьбе моего старого друга. Можно сказать, что она подруга друга.

— Но теперь, надеюсь, она станет и нашим другом, правда, папочка? А мамочка даже словом не обмолвилась, что Джуди приедет к нам!

Д’Арси оглянулась вокруг, пытаясь найти мать глазами. Сначала этого не удавалось, но потом она ее увидела… у входа в зал в противоположном конце комнаты. Ее мать стояла спиной к ней и, несколько неестественно выпрямив спину, разговаривала со статной женщиной, одетой в черное. Рядом с гостьей стоял молодой человек, затянутый в белый смокинг. Он был настолько хорош собой, что у Д’Арси перехватило дыхание.

— Папочка! — Д’Арси потянула отца за рукав.

— Не так громко, детка. Как ты себя ведешь! Посмотри, Джуди все еще для тебя поет.

— Я просто хотела выяснить, с кем это болтает мамочка, — прошептала Д’Арси прямо в ухо отцу. — Взгляни, папа, с кем она разговаривает? Какая-то незнакомая дама, а с ней самый очаровательный парень, которого мне когда-либо приходилось видеть…

Наконец Билл лично соизволил повернуть голову и взглянуть на говорящих, при этом его лицо побледнело даже под золотистым флоридским загаром:

— Это не дама, дружок, а твоя кузина Джудит!

— Так, значит, мальчик, что стоит рядом с ней, мой кузен Ред?

— Полагаю, что так, — сказал Билл и провел кончиком языка по внезапно пересохшим губам. — Более того, я просто уверен, что этот молодой человек твой кузен Ред.

— Вот это да! Я и представить себе не могла, что он настолько хорош!

— Да и я, — пробормотал Билл. — Да и я тоже…

III

Франческа буквально вцепилась в бокал с шампанским, которое разносил на серебряном подносе официант. Выпить ей было просто необходимо!

Она знала, что внешне ее поведение выглядело безуречно… Радушная хозяйка беседует с малознакомой гостьей. Джудит, со своей стороны, держалась с ней подчёкнуто официально, как, впрочем, она держалась и с сётрами Коллинз, и со своими тетушками Франческой и Карлоттой, даже когда все они были детьми одного и того же примерно возраста. Она практически ни раз демонстрировала родственницам, в открытую, к ним зависть, полыхавшую у нее в груди.

Для всех окружающих они болтали весьма дружелюбно, то есть поддерживали обыкновенную светскую беседу, а Ред, стоявший рядом, улыбался им обеим. Он настроен весьма добродушно — так, по крайней мере думала Франческа — и казалось, живо интересовался всем происходящим. Джудит же отчасти изменилась, правда, незначительно — по видимому, сказались годы проведенные ею в обществе политиканов, всегда окружавших ее мужа. По этой причине она легко говорила на любые темы, не слишком задумываясь о смысле сказанного. Да что и говорить, Джудит превратилась в настоящую светскую даму из того подобия гадкого утенка, за которого ее многие принимали в молодости. Конечно красавицей она не стала, но была весьма привлекательна.

Когда-то ломкие и, пожалуй, бесцветные волосы, выглядели сейчас весьма холено и ухожено, отливали перламутровым блеском и были уложены в модную прическу. Тело Джудит, когда-то худое и имевшее впадины на тех местах, где должны были попадаться выпуклости, теперь стало почти изящным и обрело формы, которые, впрочем, являлись итогом физических упражнений особого рода, так же как и строгой диеты. Но вот откуда у нее появились груди? Тут Франческа и в самом деле оказалась в замешательстве, но в конце концов пришла к выводу, что своему бюсту та обязана косметическо-хирургическому вмешательству и парафиновым инъекциям. В этом, собственно, не было ничего особенно шокирующего или необычного, но только не для Джудит. Вернее, той Джудит, которую Франческа помнила столь хорошо. Тогдашняя Джудит чрезвычайно пренебрежительно расценивала подобного рода женские ухищрения и смотрела на них задрав нос. Кстати, о носе. Джудит в этом пункте проигрывала самым определенным образом. Эта часть лица у нее действительно длинновата. Теперь же казалось, что ее нос словно бы укоротился как по мановению волшебной палочки, а вот подбородок, наоборот, увеличился по сравнению с той крохотной выпуклостью, с которой Джудит вступила в пору девичества.

Кто бы сейчас догадался, глядя на блистательную Джудит, что она не всегда была такой? Да, время идет, подивилась про себя Франческа. Впрочем, надо отдать ей должное. Джудит всегда отличалась умом, причем умом острым и изобретательным, который позволил ей, девятнадцатилетней девушке, увлечь и повести вместе с собой к алтарю одного из богатейших людей в стране! Хотя, надо признаться, тот в это время вдовствовал уже восемнадцатый год. Интересно знать, для него ли она старалась и со всем тщанием наводила красоту на лице и теле? Быть может, в ее жизни был еще один мужчина, или она старалась только ради сына? Неужели Джудит надела это кокетливое платье из черного атласа и кружев исключительно ради сына?

Франческа прикончила свой бокал с шампанским, а Ред мягким движением руки вынул из ее пальцев бокал и, сверкнув безупречными белыми зубами, предложил: