— Вот о чем я тебе не сказал. — Майкл наклонился и соединил свои губы с ее губами. — Ты полагаешь, раз я продажный мужчина, то не хочу, чтобы меня ласкали?

Энн слегка повернулась к нему. Пальцы Майкла отпустили ее шею и легли на руки.

— Вот о чем я тебе не сказал.

Ее глаза затуманили удивление и страх. Энн была права, что испугалась его: Майкл не то что Мишель — он станет брать и брать, пока у нее останется что предложить. И не простит ей женской скромности и робости, как поступил бы Мишель. Слишком мало осталось времени.

— Что ты на это скажешь, Энн?

Ее дыхание овевало его губы жаркими короткими толчками.

— Кто я такая?.. У вас было столько красивых женщин моложе меня.

Откуда в ней такая наивность? Что, надеть ей очки, чтобы она разглядела, какова на самом деле?

— Меня не нанимали пять лет. — Майкл ощущал, как растет его желание, и понимал, что эта исповедь все меняет.

— Почему? — Теперь в ее взгляде сквозило недоверие.

— Из-за огня. — Сострадания он боялся больше, чем отвращения.

— Вы прервали отношения с женщинами, потому что обожглись?

Неужели его боль — человека, который умер пять лет назад, — способна настолько ранить?

— Женщины больше не хотели меня, потому что я обгорел.

— Невозможно в это поверить, месье.

— Отчего же? — Майкл провел пальцами по ее голове — отнюдь не нежно, но и не откровенно грубо. — Что тут невероятного, если женщины не хотят платить за услуги обезображенного ловеласа?

— Оттого, что вы по-прежнему самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела.

Майкл похолодел. Пение птицы на улице внезапно показалось пронзительно громким. В девяти милях, а центре Лондона, Биг Бен принялся отзванивать время: первый далекий удар, второй, третий, четвертый, пятый.

— Мы встречались раньше?

— Однажды, восемнадцать лет назад, на балу.

— Не помню.

— Это вполне естественно. Как вы можете помнить?

Не имело никакого значения, что они познакомились давно, еще до пламени пожара. Или все-таки имело?..

— Теперь я совсем другой человек.

— Я не жалуюсь.

В голове, подобно молнии, промелькнула мысль: почему его приняла старая дева, в то время как отказались другие женщины? Майкл ослабил хватку и провел пальцами по ее полосам. В отличие от его волос волосы Энн были мягкими и живыми.

— Я тебя спрашивал о твоих желаниях, прежде чем лишить девственности.

— Я объяснила все, что могла.

— Нет. — Прогоняя обоюдную боль, Майкл тихонько массировал ей голову. — Ты повторяла мои слова, когда я говорил, что собираюсь сделать с тобой.

Последовал быстрый и твердый, трогательно предсказуемый ответ:

— Я хотела именно этого.

— Но ты не знала, что мужчины целуют женщинам клитор, — безжалостно настаивал Майкл. — Что пьют их, лижут и берут языком, не подозревала до сегодняшней ночи.

В глазах Энн замерцала бледная искорка желания. Ей понравились его откровенные слова. Такие чувственные речи — залог интимного диалога между мужчиной и женщиной.

— Не подозревала, — наконец неохотно призналась она. Майкл вдыхал ее аромат — страсти, очарования ненадушенной кожи и женского желания.

— Если бы я тебе не рассказал об этих вещах, о чем бы ты меня попросила?

Энн ужасно не хотелось признавать свое невежество, но врожденное благородство не позволяло лгать.

— Не знаю. Я не представляла, что ты станешь меня спрашивать. — Она закрыла глаза, пытаясь спрятаться. — Понятия не имела, о чем просить.

И до сих пор не разобралась.

— Но ты знала, что мужчины прикасаются к женщинам, ложатся с ними в постель. Как ты представляла нашу связь?

— Я думала, ты будешь… меня целовать.

— Ты слышала, что мужчины сосут у женщин груди?

— Нет.

— Воображала, что это будет с тобой?

— Да, — смущенно призналась она.

Майкл подул ей в веки, и Энн распахнула глаза.

— Расскажи. — Ему хотелось разделить ее простое желание. Позабыть хотя бы ненадолго, какое зло мужчины творят мужчинам. Женщинам. Детям.

— Я видела, как матери кормят детей, и подумала, как было бы приятно, если бы мужчина стал так сосать мои груди. Это могло способствовать особой близости между нами.

Дыхание Майкла участилось. Его желание подогревалось ее наивной чувственностью.

— Когда ты об этом думала, ты трогала собственные груди?

Матрас под ним скрипнул.

— Нет.

Он потянулся к ней.

— Не отстраняйся.

Каждый из них был всем, что имел другой. И быть может, последним из людей, до которых другой дотрагивался. Энн повернулась к нему, ее соски уперлись в его грудь, а его член — в ложбинку меж ее бедер.

— У тебя холодные ноги, — задыхаясь, проговорила она, но на этот раз не отстранилась.

Майкл различил биение ее сердца, словно оно колотилось внутри его собственного тела. И ощутил удары пульса в виски.

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Не понимаю, чего ты хочешь от меня.

— Правды, Энн Эймс. Ты вольна спрашивать меня о чем пожелаешь. Я тебе не солгу, только не в постели и не о том, что такое страсть. Ты спрашивала, возникало ли у меня желание таких чувственных прикосновений, за которые я готов был бы платить. Да. Последние пять лет я платил за удовольствия. Я знал, что шлюхам неприятны мои прикосновения, и тем не менее шел к ним. Хотел прикасаться к ним и чтобы они касались меня. Временами, когда страсть сходила на нет, я лежал в постели без сна, прикасался к себе сам и недоумевал: почему недостаточно овладевать женщиной, которая тебя не желает? Закрывал глаза и воображал, что где-то есть та, которая мечтает обо мне и не отшатнется, увидев мои шрамы.

В глазах Энн мелькали противоречивые чувства, будто по голубому небу неслись дождевые тучи. Потрясение от того, что мужчина так откровенно говорил, что нуждался в женщине, откровение, что он тоже сам прикасался к себе и желал чего-то большего. Как и она.

— Я хочу тебя, Энн. Хочу превратиться для тебя в любовника. — Майкл потерся губами о ее губы, пока они не раскрылись и ее дыхание не ворвалось в его рот. — Оставайся у меня. Сегодня. Завтра. Весь месяц. Я скажу, о чем тебе просить, чего вправе требовать любая женщина. А потом я дам тебе все это. Ты ничего подобного даже представить себе не можешь. Мы возродим любовные утехи, которые я не испытывал целых пять лет.

Боль отразилась в глазах Энн.

— Ты не вскрикнул, когда достиг оргазма.

В свой наивысший момент у него не хватило сил. Кричал от страсти Мишель, а не Майкл.

— Ты этого хочешь? Моя нанимательница имеет право на все. Слуга закричит, если это доставит тебе удовольствие.

— Ты не слуга, — запротестовала Энн.

— Но был таковым, — насмешливо улыбнулся он, понимая, что лжет.

Продажный мужчина. Жиголо. Жеребец. Потаскун. Тот, кто зарабатывал на жизнь, копаясь в нижних юбках. Список кличек можно до бесконечности продолжать на английском и на французском языках.

— А кто ты теперь?

В самом деле, кто?

Как назвать мужчину, который делал все возможное, чтобы женщина ощутила страсть, а затем использовал ее, чтобы стать желанным? Не было прощения тому, что он намеревался сделать.

Если он не удержит Энн, она умрет. А если удержит, то ее украдут.

Только глупцы полагают, что нет ничего хуже смерти. Мишель глупцом не был — разве что немного придурковатым. И Майкл тоже. И увидел, как на них обоих опускалась крышка гроба, когда привязывал эту женщину к себе.

— Мужчина, — хрипло проговорил он. — Мужчина, который хотя бы на месяц хочет повернуть время вспять. Услышать женский возглас на вершине страсти и знать, что это не притворство. Ощутить себя тем, кем я был пять лет назад. Цельным. Желанным. Хочу делить свое тело с тобой. Но не сумею, если останусь продажным. И не превращусь в твоего любовника, если ты станешь уделять мне время от времени по несколько часов.

Он увидел отражение своих мыслей в ее глазах. Стремление сделаться привлекательной, желанной, испытать особую близость страсти.

— Мне нельзя оставаться, — пробормотала Энн. — Надо уходить.

Нет, он ее не отпустит.

— Ты сказала, когда проснулась, что опаздываешь. — Он легонько лизнул ее в губы, впитывая ее аромат и сознательно оставляя на ее коже отпечаток собственного запаха. — Сказала, что забыла дать кому-то лекарство. Ты за кем-то ухаживаешь? Присматриваешь?

— Нет. — Побледневшее лицо исказило чувство вины, но оно тут же прошло, когда Энн спряталась в раковину старой девы. — Больше ни за кем.

Майкл не хотел ее обижать.

— Значит, тебя никто не ждет? Не к кому возвращаться? — Он сжался от того, как потускнел ее взгляд. — И у меня никого нет. Все родные умерли, когда мне было одиннадцать лет. — Его самого удивило это признание. А Энн как будто показалось естественным, что нанятый ради удовольствий мужчина рассказывает о своей семье.

— Как они умерли? — спросила она.

— Холера, — солгал он.

— Тебе плохо оттого, что ты один?

— Да. — Как бы он хотел поменьше лгать ей.

— А что ты будешь делать, если я сейчас останусь?

Ломота из чресел распространилась вверх и разлилась по всей груди.

— Так ты хочешь остаться… сейчас?

Легкий румянец стыда окрасил ее лицо.

— Да.

Майкл взял ее за колено и потянул ногу вверх, пока бедра не обвили его поясницу,

— Ради наслаждения?

— Да.

Влажный жар ее промежности обжигал его чресла. Энн открылась. Невольная жертва! Усилием воли Майкл заставил себя не думать о том, что с ним сотворил враг. О Диане. И о том, как он сам собирался использовать Энн.

— И будешь мне лгать?

Женщина ухватилась за его плечи, радуясь, что прикасайся к нему, и все еще страшась, что он ее отвергнет.

— А почему я должна тебе лгать?

Не выпуская ее бедер, Майкл впился губами в ее распухшие губы.