Кирилл невольно поморщился: мать достаточно едко напомнила о безжалостно брошенных девушках — мол, Кирилл дружил с ними достаточно долго, тут же — случайная встреча. Евгений Наумович и без того повел себя достойно, не бросил ее с ребенком на произвол судьбы, а ведь ему, когда все случилось, не исполнилось восемнадцати — ребенок совсем, он, Кирилл, много старше…

Кирилл терпеливо слушал мать и думал об упрямой рыжей девчонке, пытавшейся настоять на своем любыми способами. Он неожиданно для себя усмехнулся — подойти к незнакомой женщине с подобной проблемой, добиваясь справедливости…

Почти достойно восхищения!

И все-таки…

Полудетская история материнской любви раздражала его, Кирилл не терпел банальностей.

Глупая рождественская сказка!

Чрезмерно слащавая.

Наивная юная дева с легким привкусом порочности — оказаться в одной постели с незнакомцем, да еще по собственной инициативе… — и он, сама порядочность, как выяснилось.

Скучно.

И пошло.

Кирилл нехорошо ухмыльнулся, пугая мать. И признался себе, что на подобную дурость — пусть, благородство! — не способен.

Одно дело, если ты любил девчонку, она подзалетела по твоей неосторожности и захотела рожать, другое — случайная связь непонятно с кем, да еще если в памяти ничего не осталось.

Нет, его папаша — настоящее ископаемое!

И все же, чтобы успокоить мать — исключительно для этого! — Кирилл неохотно признал, что был несправедлив к отцу.

Хотя… что мешало Колядину отмести его обвинения с негодованием? Мог бы оскорбленно сообщить, что помогал матери с самого рождения Кирилла, исправно отстегивая денежки десятки лет, месяц за месяцем.

Ах да — благородство, порядочность, скромность!

И щедрость.

Может, повеситься? Чтоб не думать о собственном несовершенстве?

Голова кружилась: ненавистный папаша — столько лет искренне считал его подлецом! — вдруг обернулся белым лебедем.

Нет, но какова малышка?!

И все же Кирилл не потерпит, чтобы кто-либо совал свой нос в его дела. Даже эта рыжая крошка.

Василиса без всякого аппетита ела плов. Ни пахучий рассыпчатый рис, ни отлично прожаренная баранина сегодня не привлекали ее, мысли были заняты другим.

Василиса бросила быстрый взгляд на дядю Женю и тут же уставилась на все еще полную тарелку. Она не вслушивалась в беседу за столом, веселый голос двоюродной сестры служил сегодня таким же фоном, как и шум транспорта за окном.

Василиса ждала.

Два часа назад она убедила дядю Женю все рассказать близким. Как-то легко убедила. Наверное, он и сам собирался разрубить проклятый узел, сколько можно скрывать правду?

Хорошо, что Василиса перехватила его у подъезда. И уговорила отойти к детской площадке.

Почти не смущаясь, она выложила дяде Жене все, что знала. Сообщила, что Ольга Яковлевна только что поговорила с сыном, честно рассказав Кириллу историю их знакомства и дальнейших нелегких отношений.

Кирилл признал, что был несправедлив к отцу!

Василисе это сказала Ольга Яковлевна, когда вышла из больницы. Уставшая, но странно просветленная.


Василиса видела, что Евгений Наумович отчаянно трусил. Он уже несколько раз открывал рот — при этом краснея или бледнея, — но решался попросить лишь хлеба или соли.

На большее дяди Жени не хватало!

Тетя Катя уже посматривала на мужа обеспокоенно. Лера, передавая отцу плетенку с хлебом в очередной раз, рассмеялась:

— Па, ты спишь, да? Смотри, справа от твоей тарелки два надкусанных ломтика, ты о них забыл?

— В самом деле, Жень, ты ведешь себя… Что-то случилось?

Василиса затаила дыхание: вот сейчас… Но дядя Женя с трудом улыбнулся и вяло пробормотал:

— Все в порядке, Катюша. Просто… голова побаливает.

— Наверное, давление, — сочувственно предположила Екатерина Васильевна. — Ты бы померил, нужно знать, что пить — папаверин или спазмалгон…

— Нормальное у него давление! — Голос Василисы дрожал от негодования.

— Ты-то откуда знаешь? — фыркнул Гриша, щедро накладывая себе еще плова.

С недавнего времени он старался лишний раз не смотреть на гостью, постепенно привыкая к мысли, что она всего лишь двоюродная сестра, почти Лерка.

Эта тактика, как ни странно, приносила свои плоды, ну не мог Гриша видеть в Лерке девушку! И Василиса теперь все чаще казалась самой обычной девчонкой, пусть и очень симпатичной.

— Вася, она знает, — звонко заявила Лера. — Пап, смело пей спазмалгон!

— И спазмалгон ему не нужен. — Василиса в сердцах бросила вилку, но неудачно, во все стороны брызнул рис. — Ой, теть Кать, извините…

— Ничего страшного, Васенька.

— Скатерть жалко, красивая, теперь вон какие пятна, вдруг не отстираются…

— Да ладно тебе. — Лера помогла смести рис на салфетку. — Сунем в автомат, всех дел-то. Только чур — гладишь потом ты! — Она засмеялась. — Ненавижу утюг!

— Хозяйственная ты наша. — Гриша подмигнул сестре. Обернулся к Василисе и с любопытством спросил: — А почему папе и спазмалгон не нужен? Голова-то болит!

— Нет.

— Что «нет»?

— Не болит.

— Да с чего ты взяла?!

— Просто знаю.

Гриша присвистнул. Екатерина Васильевна отставила в сторону чашку с чаем и встревоженно пробормотала:

— То-то на нем уже который день лица нет! Жень, что случилось?!

Василиса опустила глаза. Вдруг показалось, что не права, вмешиваться так бесцеремонно в чужую жизнь нельзя.

Неужели ей не жаль дядю Женю?!

«Жаль, еще как жаль. — Василиса упрямо насупилась. — Но разве можно столько лет врать?! Он не сделал ничего плохого, а чувствует себя виноватым перед всеми — и перед Ольгой Яковлевной, и перед Кириллом, и перед тетей Катей, и перед Леркой с Гришей… Глупо же! Если он не решится сейчас… я сама все скажу!»

Василисе повезло.

Или не повезло?

Евгений Наумович не был дипломатом. Врать он не умел, как и говорить правду, впрочем. Вот молчать два десятка лет…

Василиса лишь крякнула с досады, когда дядя Женя встал и монотонно забубнил, глядя поверх голов домочадцев:

— Я ужасно виноват перед вами.

Гриша с Лерой перестали жевать и во все глаза уставились на отца. Екатерина Васильевна тяжело осела на стул и вцепилась в столешницу так, что побелели костяшки пальцев.

— Я… у меня… все эти годы…

— Па, да что с тобой? — пролепетала Лера, с ужасом наблюдая, как на отцовском лице выступают крупные капли пота.

— Что… что такое?! — в панике выдохнула Екатерина Васильевна.

— Понимаете, я… как бы сказать… я очень, очень виноват…

— Па, не тяни кота за хвост. — Гриша нервно оглянулся на окаменевшую мать. — В чем ты виноват?!

Евгений Наумович гулко сглотнул. Вдруг зажмурился и выпалил:

— У меня есть еще один сын. Старший. Кирилл. Вот.

Лера с Гришей изумленно переглянулись. Екатерина Васильевна вздрогнула, правая рука дернулась, недопитая чашка с чаем опрокинулась.

Василиса мысленно ахнула: безобразное коричневое пятно на белоснежной льняной скатерти росло на глазах.

— Я просто… боялся, — глухо бросил Евгений Наумович. — Я, оказывается, трус, Катенька…


Тишина в столовой казалась вязкой, тяжелой и ощутимо давила на уши. Никто не пошевелился, не бросился поднимать упавшую чашку, не торопился вытирать лужу на парадной старинной скатерти. Настенные часы тикали чересчур громко, бестактно нарушая безмолвие.

— Сын… старший… — безжизненно прошелестела Екатерина Васильевна. — А наш Гриня тогда какой?

Лера громко икнула и испуганно прикрыла рот ладонью. Гриша с нехорошим интересом рассматривал отца, будто впервые видел.

Василиса вскочила, стул с грохотом отлетел в сторону. Она гневно крикнула:

— С ума вы, что ли, сошли?!

— Лучше бы сошли. — Екатерина Васильевна бледно улыбнулась племяннице.

— Дядя Женя, да сядь ты! — Василиса в сердцах стукнула по столу, упала еще одна чашка, Лерина, но и на нее не обратили внимания.

Евгений Наумович посмотрел на Василису глазами больной собаки и не сел, рухнул на свой стул.

— Как вы можете верить плохому, ведь вы знаете дядю Женю всю жизнь! — Василиса обличительно ткнула пальцем в двоюродную сестру. — Вот ты, например, с самого рождения!

Лера по-детски пробормотала:

— А я чего? Я ничего…

— Дядя Женя ни в чем перед вами не виноват, клянусь, чем хотите!

В глазах Екатерины Васильевны засветилась робкая надежда.

— Васенька, ты что-то знаешь?

— Не что-то, а все, — грозно отрезала Василиса. — И это «все» вы сейчас от меня услышите, как только дядя Женя выйдет отсюда! Буквально на пять минут выйдет!

Мерзкая тишина в столовой пошла трещинами, в Колядиных быстро возвращалась жизнь. Вдруг стало понятно, что ничего страшного не случилось, не стала бы обычно сдержанная Василиса просто так кричать на всех.

Екатерина Васильевна суетливо промокнула лужу салфеткой и вернула на блюдца обе упавшие чашки.

Гриша смешливо фыркнул: уж очень забавно рыжая гостья свела брови. Сурово так свела и губы строго поджала.

Любопытная Лера умоляюще посмотрела на отца:

— Па, ну выйди, а?

— Как раз спортивное обозрение началось, — подсказал Гриша.

Евгений Наумович кивнул сыну и тоскливо покосился на жену. Ответного взгляда не дождался и с тяжелым сердцем удалился.

Василиса плотно прикрыла за ним дверь и сказала:

— Я рассказываю, все молчат и слушают. Вопросы потом, ясно?

— Ага. — Лера широко улыбнулась сестре.

— Итак, маленький экскурс в прошлое. — Василиса отошла к окну. — Дяде Жене всего семнадцать, и он только что поступил в институт…