Через минуту световая полоска вновь появилась. Щелкнул замок, и шаги поспешно удалились. Сложив руки на груди, Готфрид остановился на пороге. В широкой постели Ричард рассматривал детский иллюстрированный журнал.

– Как вы вошли сюда, граф? Ваш ключ у меня. Ричард пожал плечами.

– А запасные на что?

– Понимаю, – сказал Готфрид, – вы хотите из этой комнаты сделать убежище. Неудачный выбор.

– Да уж, теперь я и сам вижу, – пробурчал мальчик.

– Не забывайте, у вашего воспитателя есть ключ. Хотите, чтобы я сопроводил вас в вашу комнату?

Ричард устало вздохнул и сказал:

– Ах, если бы мама знала, как я несчастлив! Даже здесь я не могу укрыться от тирана, которому отец поручил убивать меня.

– Вы преувеличиваете, Ричард. Впрочем, как хотите. Я сообщу миссис Уиллис. Она отведет вас к себе. Доброй ночи.

Джон спустился в каминный зал. Анри, только что, кончив говорить по телефону, широко ему улыбнулся.

– Нелегкая у вас обязанность, мистер Готфрид! Мне рассказали о новой выходке малыша. С ним нужно колоссальное терпение. Своих предыдущих воспитателей он доводил до белой горячки. Вообразите, однажды наблюдал такую сцену: его воспитательница, молодая малокровная особа, идет по посыпанной песком дорожке, а он скачет вокруг нее и горланит: «Стервоза мисс Хиум!».

Анри оскалил белые зубы.

– Конечно же, дорогой Готфрид, я вовсе не нахожу это смешным. Напротив, Ричард в своих забавах порой себя не помнит. Но надо было видеть лицо этой бедняжки! Ха-ха-ха!

– Положение ребенка печально в первую очередь для графа, – сказал Джон, поглаживая выбритый подбородок. – Он обожает сына, не так ли?

– Да. Ричард живой портрет графини. По-моему, отец до сих пор любит ее. Сказать по правде, я никогда ее не видел. После смерти матери я несколько лет провел на Аляске, потом в Сибири. Дивные страны! Первобытный мир. Отец написал, что полюбил некую юную особу и женится на ней. Ну что же мне оставалось делать! Не спорить же с отцом! Да я и не думал, знаете ли, возвращаться. Но пришлось. Я здесь всего лишь полгода, и пробуду столько, сколько потребуется отцу.

– Его здоровье внушает опасения? – спросил Джон.

– Как вам сказать? Доктора всегда врут почем зря! Уж если они говорят – дело плохо, будь уверен, проживешь еще лет сто! Ну, а уж…

Анри развел руками.

– Я видел ее портрет в будуаре, – продолжал молодой граф. – Надо сказать правду, мистер Готфрид, она настолько красива, что я не встречал ей подобной. Но, говорят, это сущая тигрица. Спаси Господи! Я даже рад, право, что она сейчас где-то во Франции, а может и еще где… Утонченная светская женщина. Она воспитывала Ричарда как девчонку, удовлетворяла свои прихоти. Он служил ей игрушкой. Но это представитель славного рода Генри, и, благодарение Богу, она одумалась и вернула отцу ребенка!

– Значит, приехав в родовый замок, вы уже нашли Ричарда здесь?

– Да, именно так. Вначале он принял меня без восторга, так же, как и вас! Но потом привык. Он умеет быть милым, когда ему это выгодно. По-моему, он обладает тем, что у женщин часто называют шармом. Ленив до невозможности, но при этом Ричард – светлая голова.

Снова зазвонил телефон. Анри извинился и подошел к аппарату. Лицо его странным образом смягчилось, а голос приобрел бархатистые нотки. У Джона не осталось сомнений в том, что звонила женщина. Он пересел в находившееся в дальнем углу зала кресло, копию XVI века, принадлежавшего Медичи, и взялся за том Брокгауза.

– Прошу прощения, мистер Готфрид, – громко сказал Анри, – вынужден покинуть вас.

Он стоял у секретера, улыбаясь, приглаживая волосы.

– Рад был с вами побеседовать, дорогой Анри, – ответил Джон.

– Доброй ночи!

– Доброй ночи.

Оставшись один, Джон уставился в белый портал камина, на котором возвышались четкие тени литых подсвечников. Слабое пламя еще лизало заднюю стенку камина; веяло теплом, в то время как за окнами задувал февральский ветер. Над порталом располагался второй уровень библиотеки, огражденный резной балюстрадой. Джон устремил задумчивый взгляд на массивные шкафы, занятые редкими изданиями. Граф Генри ценил две вещи: книги и оружие, и в его замке было вдоволь и того, и другого. Джон еще попытался сосредоточиться на сочинении Брокгауза, но вскоре понял, что это ему не удастся. Он подошел к камину и всыпал немного угля. Слева – атлант орехового дерева поддерживал балюстраду, а в медной корзине лежали сосновые поленья. Джон рассеянно коснулся пальцами предметов, потом погасил свет и долго глядел на разгоревшееся пламя. Зазвонил телефон. Он не сразу понял, откуда звук. С удивлением взглянул на часы. Было без пяти десять. Трубку снял Стив.

– Да, да, – приглушенным голосом говорил он. – Да, мадемуазель, он только что отбыл. Хорошо, передам. Благодарю.

Так же внезапно Стив растворился во мраке. Джон находился в каком-то полусне, где реальность и вымысел были смешаны, сдвинута точка опоры. Слова Анри о графине, его страстное признание красоты этой женщины возмутили разум и сердце Джона. Он еще какое-то время боролся с искушением, потом нащупал ключ в кармане и поднялся наверх…

ГЛАВА 4

Стоял апрель, мягкая английская весна; в черном парке клубился туман, и бледное солнце качалось в сквозных ветвях. Заросли шиповника, влажные, оттенка темного краплака в тени, вспыхивали и сверкали там, где на бисерную испарину падало солнце. Парковые дорожки еще не были очищены от мусора и наносов зимы, дикие тропы сверкали под ногами, а в каждой канаве серебрилась вода, открытая лишь небу.

Нарядившись в теплую егерскую куртку, Джон выходил из замка и извилистыми тропами бродил в окрестностях. В чистом, промытом лазурью небес воздухе природа обозначалась рельефно, с четкой теневой подтушевкой. Джон дышал полной грудью, дорожа каждым глотком воздуха. Со временем он привык и даже полюбил эти медленные одинокие прогулки.

Прошло немного времени с того дня, как Джон появился в замке, но положение его упрочилось. Его энергичная деятельность, самообладание, с которым он выдерживал бурные сцены Ричарда, наконец, режим и классные занятия, в которых мальчик преуспевал, расположили к Джону сердце графа. Об образованности Ричарда еще нельзя было говорить, но с невежеством было покончено. К тому же физические упражнения, предлагаемые Джоном, закалили мальчика, а снег и ветер укрепили его душу. Граф, кажется, вздохнул с облегчением, но Джон ясно видел затаенную вражду в Ричарде, которую тот выказывал при каждом удобном случае. Однако для собранного и твердого молодого человека это были комариные укусы, с которыми он успешно справлялся. Графа Генри радовало заметное улучшение манер сына и его физического состояния, и однажды с удивлением заметил, что все больше привязывается к Готфриду, который наравне с Анри стал его помощником в делах.

Была примерно половина пятого, – на главной башне садовник приспустил флаг, – когда Джон медленно шел по зеленеющему склону вдоль живописного, изогнутого серпом озера. Холмистые берега обрамляли это творение природы, за ними зримо проступали мягкие очертания холмов. Джон, в который уже раз залюбовался замком, возвышавшимся на невысокой горе. В глубине черного парка, еще сохранивший кое-где крепостные стены, с башнями, горящими пурпуром заходящего солнца, он являл собой величественный памятник архитектуры средневековья. А там, за этим холмом, в долине – он знал, – еще темная мутная Темза, едва освободившаяся ото льда, лениво струит свои воды к Лондону. Дальше – вереск на холмах и облака, облака… Джон обернулся. В такой же холодной и мутной озерной воде зыбко дрожали очертания замка. Джон присел на землю и неспеша закурил. В лощинах, у самой земли уже скапливался туман, оттуда тянуло сыростью, но в зарослях, где он расположился, было сухо. Наступал тот мягкий акварельный час, какой возможен только в Англии, в северной ее части, когда все предметы расплываются в воздухе и с внезапно похолодевшего неба сливается изумрудная синева; когда отблески бледного солнца ложатся на водную гладь широкими мазками и все звуки со странным ступенчатым эхом накладываются друг на друга и все замирает. Этот час, казавшийся обыденным, принадлежал только Джону, и вступая во мглу вековых деревьев, где между стволами сквозил рассеянный свет, а по канавам бежала вода, он глядел на серую громаду замка, и ему снова казалось, что все это уже когда-то было. Загадочный, сложный мир, подумал Джон, сама жизнь спонтанна, я прибегаю к содействию фантазии. Он все меньше думал о Ланкастере, о событиях, связанных с этим городом, ему не хотелось тревожить память, ибо сознательно это может делать только человек извращенный. Какое-то время он постоял у освещенного подъезда, вдыхая сырой, клейкий воздух, ветерок приятно освежал лицо. Скоро заработает фонтан. Помимо графских автомобилей на стоянке стоял канареечный «каули», передний бампер и капот которого были забрызганы грязью. Джон взглянул на окна Ричарда. Во всех трех комнатах горел яркий свет, но лишь в одной задернуты шторы, имитирующие рисунком кожу змеи. На втором этаже, в апартаментах Анри свет был приглушенный, за цветным витражом мелькали тени танцующих. Анри ожидал друзей и хотел представить им Джона, и Джон поразился тому, что напрочь забыл об этом. Он повернулся и едва не столкнулся с миссис Уиллис, прогуливающей свою ленивую подслеповатую болонку, такую же неторопливую, как и ее хозяйка.

– Добрый вечер, миссис Уиллис. Чудная погода, настоящая весна, – сказал Джон.

– Вы правы, мистер Готфрид, – ответила она, надув подкрашенные губки. – Но, признаться, мне дела нет до этих красот. У меня обострились мигрени, и я бы преспокойно лежала с компрессом, если бы не Трейси. Бедной девочке необходим простор.

– Вы были у графа Ричарда? Чем он занимается?

Она передернула плечами.

– Валяется в кресле и читает Стивенсона. Носки заляпаны грязью. Уж не знаю, по болотам он скакал что ли. К обеду выйти не захотел, в столовой, видите ли, слишком тесно. Интересно, на что это он намекает, – сказала она, хитро взглянув на Джона. – Как хотите, мистер Готфрид, но этот ваш хваленый граф просто вздорный мальчишка!