— Ну, как она?

— Без сознания. Очень тяжелая операция была. — Дел встряхнул головой. — Ладно, Лори тебе все расскажет по дороге. Что там у нас творится?

Линк доложил, как всегда, подробно и четко, что саперы распотрошили машину Рики и обнаружили там не только заряд взрывчатки, но и «хитрую штуковину», которая и запускалась этим самым проклятым пультом — она была вмонтирована в корпус автомобильного приемника. Штуковина должна была, как объяснили саперы, взорвать последовательно, с интервалом в три минуты, шесть взрывных устройств — в том числе, последнее, в самой машине. После этого саперы начали искать сами устройства и на данный момент нашли еще три.



Во-первых — мотоцикл, буквально нашпигованный взрывчаткой, он лежал возле одного из домов в центре поселка. Откуда он там взялся и кто его привел — до сих пор выясняют. Во-вторых — в пустой комнате, рядом с комнатой Рики, в общественном центре. И в-третьих — на заводском нефтехранилище, какой-то сложный заряд, который должен был вызвать сильный пожар.

На сегодня саперы работу закончили, но завтра снова собираются приехать с рассветом и продолжить поиски.

Кэти уехала, то есть улетела на вертолете вместе с главным цэрэушником, кругломордым, в галстуке с полосками — Дел сразу узнал по этому описанию Крейга. Еще один — помоложе, белесый — остался и поселился в заводской гостинице. Вот, вроде, и все.

— Похоже, все под контролем, — кивнул Дел. — Тебе придется еще пару дней без меня справляться — я здесь буду. И, пожалуй, охранники из Барселоны больше не нужны.

— Думаю, справлюсь. Мэрфи просил позвонить, он до сих пор на работе.

Дозвонившись до Мэрфи, Дел объяснил, что в ближайшие пару дней на работу выйти он не сможет. Никаких возражений не последовало — в такой ситуации это было всем понятно. Единственная просьба директора состояла в следующем:

— По заводу всякие слухи ходят — самые нелепые. Я послезавтра на пять часов назначил собрание... вроде пресс-конференции для жителей поселка и инженерного состава. Мне бы хотелось, чтобы ты подъехал и тоже там выступил... и нужно согласовать предварительно, что стоит говорить — а что нет.

— Я постараюсь. Завтра все будет ясно, когда Карен придет в себя. Я тогда позвоню, и договоримся окончательно.

— Хорошо. Мистер Меллер звонил и просил передать, что ты прекрасно справился с ситуацией. И пожелание, чтобы твоя жена поскорей выздоравливала, и что он надеется еще познакомиться с ней лично, потому что ваш разговор перед отъездом будет иметь продолжение — вот так дословно просил передать.

Ну что ж... Вернуться домой — это было бы неплохо. И Карен сможет пойти учиться... Почему-то Делу внезапно показалось, что, пока он тут разговаривает, она там, в палате, пришла в себя. Побыстрее распрощавшись с Мэрфи, он еще раз на минутку заскочил в холл, сказал Линку, что сейчас пришлет Лори, и быстро пошел, почти побежал на второй этаж.

В палате все было по-прежнему. Узнав, что машина ждет, Лори заторопилась к выходу. Уже в дверях спросила:

— У меня медсестра сюда скоро поедет. Хочешь, я тебе передам что-нибудь с ней?

— Сумку Карен, — вспомнил Дел. — В палате должна лежать — джинсовая, на молнии.

Лори кивнула, повторила:

— О Томми не беспокойся, ближайшие дни я за ним присмотрю, — и вышла — в своей обычной манере, не попрощавшись.


Вот они и остались одни... Теперь можно было дотронуться до нее, погладить по виску, по щеке, привыкая руками и глазами к тому, что он видел перед собой. Белая марля, белые простыни, лицо, мало чем отличающееся от них по цвету, и запах — резковатый, медицинский, заглушающий все остальные запахи.

Дел поправил сбившиеся волосы, положил ее руку себе на колено и заговорил, словно Карен могла сейчас услышать его:

— Видишь, как все получилось... В последнее время я куда-то все торопился... наверное, тебе со мной тяжело было? А теперь торопиться некуда...

Поздно ночью дежурная сестра принесла сумку Карен. Пошарив в ней, Дел нашел крем для лица и осторожно, кончиками пальцев, намазал пересохшие потрескавшиеся губы. Потом достал щетку, приподняв Карен голову, вытащил из-под нее спутавшиеся волосы — кое-где они оказались испачканы кровью. Начал расчесывать их, пропуская между пальцами светлые длинные пряди и стараясь не дернуть — спешить и, правда, было некуда.

— Сейчас я тебя причешу, и ты у меня будешь самая красивая. Мне очень нравятся твои волосы... и стричься я тебе все равно не дам. — Волосы были теплые и шелковистые, они легко скользили по пальцам — так же легко, как слова, которые сами приходили на ум. -Я помню, как ты мне сказала один раз, что не слишком любишь ходить в платьях... тебе это напоминает время, когда такую одежду приходилось снимать. Жалко... тебе очень идет... Когда ты меня встречала в аэропорту, в этом платье и с бантом — ты была такая красивая! И смотрела на меня, словно боялась, что я рассержусь. Да когда это я на тебя сердился?!

Из расчесанных волос он сделал два аккуратных хвостика по обе стороны головы и связал их цветными резинками, найденными все в той же сумке. Заодно нашел шоколадку, честно съел половину, потом, подумав, доел остатки, пообещав:

— Я тебе завтра еще куплю.

Каждые час-полтора приходила дежурная сестра. Смотрела, все ли в порядке, добавляла что-то в капельницы. Пару раз просила Дела выйти, очевидно, считая невозможным осматривать женщину в присутствии мужчины — даже если это ее муж.

Стоило ей уйти, он возвращался на свое место, брал Карен за руку и снова начинал говорить — иногда с того же места, на котором его прервали, иногда — о чем-то совсем другом.

—...Видишь, как получилось — я обещал тебе, что мы поедем в сентябре в Париж, а теперь, похоже, не выйдет. Ну, ничего, надеюсь, что сможем поехать в октябре — к тому времени ты уже точно выздоровеешь. И отпразднуем там твой день рождения... и два года со дня нашей встречи. Два года... иногда мне кажется, что я всю жизнь знал тебя — точнее, что я начал по-настоящему жить, только когда встретил тебя...

— ...Ты, наверное, сотни раз видела картинки с Эйфелевой башней? Так вот, там, на самом верху, есть ресторан, и мы обязательно сходим в него. И ты будешь есть свои любимые креветки и смотреть сверху на Париж. И шампанское будет, и музыка будет играть...

—...Я до сих пор не знаю и так, наверное, и не узнаю, поверила ли ты мне в этой истории с Кэти — или просто решила махнуть рукой и простить. Не ревнуй меня больше, детка, не надо. Я слишком люблю тебя, чтобы когда-нибудь тебе изменить. Если бы ты действительно меня слышала, я никогда бы этого не сказал — а сейчас скажу. Если я потеряю тебя... мне тогда просто незачем будет жить...


Время текло незаметно. Дел даже не сразу понял, что уже наступило утро, и заметил это только с появлением врача. На ее вопросительный взгляд он слегка покачал головой.

— Все по-прежнему.

Подойдя к кровати, она посмотрела на приборы, кивнула и сказала:

— Мы ее сейчас увезем, на час примерно. Можете пока сходить позавтракать — на первом этаже есть кафетерий.

Позавтракал он быстро — тремя чашками кофе с одной булочкой. Есть не хотелось, да и выбор был не слишком богатый. Купил пару шоколадок взамен съеденной ночью и вернулся в пустую палату — больше идти было все равно некуда.

Карен привезли только минут через сорок. Открылась дверь, и в палату вошла целая процессия: врач, два санитара, везущие кровать с Карен, и в конце — медсестра. Дела тут же выставили в коридор. Через минуту из палаты вышли санитары, а еще через пару минут — врач. Найдя его глазами, она подошла и сообщила:

— Пока что все идет хорошо. Швы чистые, кровотечений нет. Давление в норме. У нее крепкий организм и сердце хорошо работает, — помедлила и добавила: — Думаю, что скоро она уже очнется. Только... я вам уже говорила — у нее может быть частичная амнезия. Она может вас не сразу узнать, забыть события последних месяцев — или последних дней. Это потом обычно восстанавливается, не переживайте. Во время операции она была инкубирована — ну, то есть в горле трубка стояла. После этого горло очень отекает, как при ангине. Так что если она придет в себя — не давайте ей разговаривать и сразу же вызывайте сестру.

Дел молча слушал, кивал, думая только об одном — скорее вернуться в палату, к Карен. Смешно — он уже соскучился по ней, по этому безмолвному и бледному созданию, пахнущему карболкой. По крайней мере, ее можно было взять за руку, потрогать хрупкие тоненькие косточки на запястье, погладить по лицу. И с ней можно было разговаривать...

— Знаешь, мне сказали, что ты меня можешь не узнать. Смешно — ты меня не узнаешь! Мне даже представить себе такое трудно, да и не верю я в это. Не верю — и все! Может быть, потому, что я сам помню все — с самой первой нашей встречи... скоро уже два года будет. Я тогда совсем никакой был, пустой, как зомби, мне ни до чего дела не было — а тебя все-таки заметил и сам удивился, что заметил... и удивился, что удивился...

— ...Я так мало дарил тебе подарков — не знаю, почему так вышло, наверное, я просто не привык этого делать... И никогда почему-то не дарил тебе цветов... даже не знаю, какие цветы ты любишь...

Показалось — или в палате действительно раздался какой-то посторонний звук? Всего одно слово, легкое, как шелест — но губы, бледные и почти не отличающиеся по цвету от лица, еле заметно шевельнулись, чтобы произнести его.

— Карен?!

— Ирисы... я люблю ирисы... — она сказала это словно во сне, все еще не открывая глаз.

— Карен!

И глаза открылись.

Они были чуть затуманены после сна — светлые, прозрачные... Карен слегка повернула голову, встретила его напряженный взгляд и застыла, словно прикованная к нему. Тоненькие пальчики, судорожно зажатые в его ладони, дрогнули.