Осмотревшись, я наблюдаю, как парень в темном костюме приседает на корточки и заглядывает под каждый ряд сидений. Интересно, если он найдет бомбу, он знает, как обезвредить ее?

Я перевожу взгляд на своего биологического отца, человека, едва ли существующего в моей жизни, читающего газету. Он попытался поговорить со мной по пути в аэропорт. Я проигнорировала его попытки, одев наушники и слушая айпод.

Осознавав, что я наблюдаю за ним, он положил газету вниз и повернулся в мою сторону. У него короткая стрижка. Его волосы густые и темные, как и у меня. Я знаю, что если бы он их отрастил, они бы тоже завивались. Как же это тяжело, выпрямлять мои вьющиеся волосы каждое утро. Ненавижу свои волосы.

У моей мамы глаза зеленые, а у меня голубые. Люди говорят, что мои глаза ярко–голубые будто светятся. Я считаю, что глаза являются – это моя лучшая черта.

К несчастью, главное, что я унаследовала от мамы – это большая грудь. Помимо других волос, я бы хотела иметь грудь поменьше. Когда я играю в теннис, они мне мешают. Ты никогда не пробовала двуручный удар слева с огромной грудью? В самом деле, в теннисе должны ввести ограничения для людей с большой грудью.

Может быть, когда я стану старше я их уменьшу. Джессика говорила, что во время операции доктор целиком удалит ареолу, знаешь, такой розовый кусочек в центре ваших сисек, а затем, отрезав лишнее, он приделает ареолу назад.

Не думаю, что мне понравится, если мои розовые кусочки отделят от всего остального.

Размышляя об отделении ареол, я понимаю, что Рон по–прежнему смотрит на меня. Правда, судя по выражению его лица, он, возможно, думает, будто я испытываю отвращение, находясь рядом с ним. Не могу же я ему объяснить, что пытаюсь представить, как буду выглядеть с отрезанными розовыми кусочками.

Я все еще злюсь на него, в первую очередь за то, что он тащит меня в эту дурацкую поездку. Из–за него этим летом я не попала в теннисный лагерь. И это значит, что осенью я, скорее всего, не пройду отбор в школьную команду. А я очень хочу попасть в сборную.

И в довершение всего, Митч, мой бойфренд, даже не знает, что я уехала. Он отправился в поход вместе с отцом на пару недель и его мобильный недоступен. Мы только начали встречаться и если мы не сможем провести вместе оставшуюся часть лета, он просто найдет себе кого–нибудь еще, кто будет здесь с ним.

Я даже не знаю, почему Рон хочет, чтобы я поехала вместе с ним. Он даже не нравится мне. Мама, вероятно, хотела, чтобы я покинула дом для того, чтобы она могла уединиться со своим очередным парнем.

Ее нынешний бойфренд, Марк, считает, что он единственный. Если бы. Неужели он не понимает, что как только мама встретит кого–либо покрепче и получше его, она сразу даст ему отворот–поворот?

– Мне надо в туалет, – сказала я Рону.

На самом деле мне туда не нужно, но взяв свою сумочку, я пошла по коридору. Когда я вышла из поля зрения Рона, я на ходу достала свой сотовый. Мама дала мне телефон "только для экстренных случаев".

Определенно, экстренная ситуация на подходе.

Глава 2

Двенадцати часовой перелет следует провозгласить незаконным

Я иду дальше по коридору и набираю номер Джессики.

– Пожалуйста, будь дома, – умоляю я, в то время как останавливаюсь у окна и смотрю на самолеты, припаркованные у выходов на посадку. Обычно я не молюсь, это не в моем характере. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер и я, прежде всего, приспосабливаюсь к обстоятельствам. Время от времени.

– Эми?

Услышав ее голос, я сразу лучше себя почувствовала.

– Да, это я. Мой рейс задерживается.

– Ты до сих пор психуешь?

– Да. Скажи мне ещё раз, почему я не должна волноваться?

– Эми, все не может быть так плохо. Если я могу что–нибудь сделать…

Настало время, чтобы рассказать Джесс о своем плане. Я уже обдумала его.

– Есть одна мысль...

– Какая?

– Забери меня из аэропорта. Международный терминал. Я спрячусь рядом с зоной прибытия "Эль Аль". Жди меня там.

– Подожди, что?

– Затем я как–нибудь попаду в теннисный лагерь и... ох, я не знаю. Рон хочет, чтобы я была прекрасной дочерью, но он самый паршивый отец всех времен и народов...

Из моей руки выхватывают мобильный телефон, прерывая краткую речь о "паршивом папочке". Вором оказался, конечно же, ни кто иной, как сам паршивец.

– Эй, отдай! – говорю я.

– Алло? Кто это? – Рон рявкает в мой телефон, словно командующий армией с дефектом речи.

Я не слышу Джессику. Надеюсь, она ему ничего не ответит.

– Джессика перезвонит тебе, как только сможет, – говорит он, затем резко захлопывает крышку.

Он даже не дал мне возможности попросить ее позвонить Митчу, чтобы он знал, что я уехала на лето.

– Почему? Зачем ты разрушаешь мое лето и везешь меня в Израиль?

Он засунул мой телефон в свой задний карман.

– Я хочу, чтобы ты познакомилась со своими родственниками, пока еще не слишком поздно. Вот почему.

Так это не имеет никакого отношения к тому, что Рон желает узнать меня лучше и провести со мной время?! Нет, с этого момента я хочу быть с отцом, я всегда должна бала быть с ним.

Мне не следовало огорчаться, но это так.

– Началась посадка на рейс 001 в Тель–Авив, выполняемый авиакомпанией "Эль Аль" со стыковкой в Ньюарк3, – сообщает голос с израильским акцентом через громкоговоритель. – Пассажиры, занимающие ряды с тридцать пятого по сорок пятый, пожалуйста, приготовьте свои посадочные талоны и паспорта для персонала.

– Знаешь что, – говорит Рон, – я верну тебе телефон, если ты будешь сотрудничать со мной и сядешь в самолет. Идет?

Как будто у меня есть другие варианты.

– Ладно, – говорю я, протягивая руку. По крайней мере, у меня будет небольшая ниточка к независимости и здравомыслию.

Он вручает мне телефон, и я скрепя сердце следую за ним в самолет.

Наши места с Роном в последнем ряду, шестидесятом. Я рада, что за спиной у меня никого не будет, так что я могу расслабиться на время двенадцатичасового перелета в Тель–Авив.

Если конечно в самолете не заложена бомба и его не захватят террористы, и мы умрем прежде, чем попадем в зону боевых действий. Думая о террористах на борту самолета, я смотрю на Рона.

– Я слышала, что на всех рейсах "Эль Аль" присутствуют воздушные маршалы, – говорю я, в то время как запихиваю рюкзак под переднее сиденье. – Это правда?

Не знаю, начинала ли я когда–нибудь раньше разговор с Роном, и, кажется, он потрясен. Перед тем как ответить, он оглядывается вокруг в поисках кого–то, кому я задаю вопрос.

– На "Эль Аль" всегда присутствуют воздушные маршалы.

– Сколько? – просто если всего один маршал авиации пойдет против пятерых террористов, ему крышка.

– Много. Не беспокойся, у "Эль Аль" отличная охрана.

– Угу, – говорю я, не очень убежденная, пока смотрю на парня со сросшимися бровями, сидящего слева от меня, который выглядит довольно подозрительно. Мистер «Сросшиеся брови» улыбается мне. Его улыбка исчезает, как я понимаю, из–за того, что Рон свирепо глядит на него.

После стольких лет, в течение которых Рон фигурировал в моей жизни только в дни рождения, у меня такое ощущение, будто он не имеет никаких прав называться моим отцом. Когда я была младше, он приезжал забрать меня на ежегодный праздничный выход, я боготворила его. Он был как супергерой, который исполнял все мои желания и относился ко мне, как к "Принцессе на день".

Но когда я поняла, что отец вообще–то должен быть со своим ребенком каждый день, я начала обижаться. В прошлом году я его проигнорировала. Я тайком ушла из дома, оставив записку, что вышла погулять с друзьями и вернулась с наступлением темноты.

С моей мамой нелегко. Она бросает мужчин ради спортивного интереса. О Роне мне известно только то, что он когда–то был бойцом спецназа израильской армии.

Спецназовец, который слишком труслив, чтобы бороться за брак с женщиной беременной от него, по–моему, это еще хуже.

Когда я повзрослею, я не буду такой как моя мама. А также не буду такой как Рон.

Вскоре мы приземляемся в Ньюарке, чтобы принять на борт еще пассажиров. Я никогда не ела сардины, но когда люди начинают подниматься и заполнять каждое свободное место в самолете, мне приходят на ум эти отвратительные рыбки. Меня поражает, как много людей садится в самолет, чтобы полететь в место, находящееся в предостерегающем списке для американских граждан.

Когда мы взлетаем, я нажимаю на небольшую кнопку, чтобы откинуть спинку сиденья, потому что начинаю утомляться.

Только у нас задний ряд и я очень быстро осознаю, что сиденья в последнем ряду не откидываются. Ладно, теперь это не радует. Это не просто короткий перелет в Орландо. Это чудовищный двенадцатичасовой полет туда, куда я, во–первых, не хочу ехать, чтобы, во–первых, познакомиться с больной бабушкой, о существовании которой я не догадывалась. (Знаю, у меня два "во–первых", но в данный момент в моей жизни нет ничего, что могло бы быть на втором месте... все на первом.)

Пока я пытаюсь откинуть спинку кресла, человек передо мной откидывается так сильно, что моим ногам едва хватает места. В моем животе зарождается ощущение, от которого хочется плакать. Я ничего не могу поделать. Я ненавижу этот самолет, я ненавижу маму за то, что заставила отправиться в эту глупую поездку, и я ненавижу Рона за всё остальное.

Через несколько часов я встаю, чтобы пойти в туалет, в этот раз по–настоящему. К сожалению, уже, как минимум, сто человек воспользовались уборной и на полу валяются обрывки туалетной бумаги. Вдобавок ко всему на полу много мелких капель. Это капельки мочи или воды? Мои сабо "Dansko" не привыкли к таким издевательствам.