— Я думаю, что да. Боюсь, мужчина вроде моего ужа не сумеет пригласить меня даже в кафе-мороженое!

— Но если мои ощущения всего лишь плод фантазии, кадры из фильма, который я снял в своем воображении, то я окажусь в дурацком положении, заявившись к ней. Нет, ну в самом деле… Мне придется узнать ее номер телефона, позвонить и попросить прислать пленку с ее вариантом воображаемого фильма, чтобы посмотреть, совпадает ли он с моим. «Алло, Микела? Ты не против, если мы обменяемся нашими фильмами о том, как мы живем и каким видим мир? Интересно, будут ли они похожи, или это две разные ленты?» Тебе это, верно, покажется странным, но, когда я узнал, что она уезжает, меня будто кислотой обожгло, а когда на другой день я увидел ее с другим мужчиной, то я потерял голову, словно застал свою жену в постели с любовником. В этом отношении я очень ранимый человек.

— Прекрасно тебя понимаю, Джакомо, но и тебе рано или поздно надо принимать решение. Не можешь же ты вечно прятаться от жизни.

— И отчего же я прячусь?

— От своего безволия. Боишься показаться слюнтяем. Стоит тебе об этом подумать, как ты начинаешь дрейфить.

— Ну и что мне делать? — в который уже раз спросил я.

— С годами, прежде всего в отношениях с женщинами, ты оградил себя китайской стеной. Я это вижу. Ты и со мной раньше говорил из-за стены. Ты и сам превратился в стену. Не человек, а неприступная крепость. Ее можно обойти, но взять ее невозможно.

— Моя беда, возможно, в том, что я ни у кого ничего не прошу, но психологически зависим от чужого мнения. Сколько себя помню, я всегда старался не разочаровывать близких, никому не быть в тягость, мне не хотелось обременять людей своей персоной. Я рос, а на меня давили ожидания моей матери…

— У тебя открытое сердце, Джакомо. Таких мужчин, как ты, я редко встречала в жизни. Ты честен. А для меня это дороже всего на свете. Хотела бы я видеть, каким ты станешь, когда повзрослеешь. Какими мы станем… Иногда я воображаю, каким ты будешь через несколько лет.

— И каким же ты меня видишь?

— Сейчас, например, мне смешно, что в твоем возрасте ты все еще такой безалаберный. У тебя вечно пустой холодильник. Картины ты так еще и не повесил. Ты часто не помнишь, где оставил свою машину. Тебя не приучили к порядку. Ты — лентяй. В последнее время тебе стало скучно жить.

— Безалаберность — это естественная реакция на маню порядка у моей матери.

— Ты до сих пор еще перебираешь телефоны в записной книжке, чтобы провести вечер с девушкой. Но все же ты не такой, как остальные. Ты другой. В тебе есть любопытство, творческая жилка, ты поездил по миру, рано научился приспосабливаться к жизни, продолжаешь развиваться. Единственное, что тебе пока не дается, — это поддерживать отношения с людьми. Я с тобой научилась держать нужную дистанцию, иначе ты и от меня бы убежал. Мне нужно было дать тебе время, чтобы ты раскрылся со мной. Я знаю, что рано или поздно ты повзрослеешь. В том смысле, что научишься организовывать свою жизнь, сделаешь ее более упорядоченной. Все станет более ясным. Я всегда так думала, и, по-моему, твоя хандра и твой интерес к Микеле стали своеобразной подсказкой, тропинкой к той самой двери, которую надо распахнуть, чтобы начать новый период в своей жизни.

— Какая еще дверь? Где она?

— Как бы тебе объяснить… Иногда такой дверью бывает человек. Даже в наших с тобой отношениях — ты открыл, дверь для меня, а я для тебя. Каждая встреча может привести к этой двери. Например, Микела могла бы стать для тебя путем к спасению. Ты мог бы найти в стимул для своего роста.

— Сильвия, ты меня знаешь, я не тот человек, который сядет в самолет и полетит к незнакомой женщине только потому, что она не выходит у него из головы.

— Жаль… Вместо того чтобы вариться в собственном соку, ты бы мог попытаться совершить неожиданный поступок. Придумай себе нового Джакомо, хотя бы на один раз. Что сейчас волнует тебя в жизни, о чем ты мечтаешь, о чем тебе приятно думать?

— Ты и так знаешь. Думать и мечтать я могу только о Микеле, потому что она для меня стала неизведанным миром, который не соприкасается с моей жизнью.

— Но если ты хочешь бежать от привычной жизни и Микела притягивает тебя к себе, то, может, она и есть та самая дверь, которую надо приоткрыть? Почему бы тебе не поехать в Нью-Йорк? Поезжай, поймешь, что ошибался, и вернешься назад. Но ты хотя бы сделаешь попытку.

— Даже если я полечу в Нью-Йорк, то что от этого изменится? Ладно, я ее встречу, если только смогу искать, но от этого я не стану другим.

— Как раз наоборот, потому что, по крайней мере, ты переборешь страх показаться смешным. Но ты предпочитаешь остаться здесь. Риск слишком велик.

— Но ей уже… тридцать шесть лет, а не пятнадцать.

— И что это значит? Это ничего не меняет. Ты совсем не знаешь женщин!

— Так, по-твоему, я не собираюсь ехать туда, не потому что это абсолютно бессмысленно, а потому что боюсь показаться смешным?

— Именно поэтому! Чтобы не побояться попасть дурацкое положение, надо набраться смелости. А с женщинами у тебя никогда ее не было. С Микелой ты не мог контролировать ситуацию, поэтому и отступил. История с ее женихом всего лишь попытка оправдаться. Я прекрасно знаю, что ты будешь делать, не первый год с тобой знакома. Еще неизвестно, какую новую легенду ты придумаешь, чтобы оправдать свое бездействие. Знаем, знаем твои приемчики, твои доводы и выводы, ты все готов использовать, лишь бы не нарушить привычный уклад своей жизни.

Неожиданно зазвонил телефон. Звонил Данте.

— Сильвия, угадай, кто это.

— Данте?

— Точно.

Несколько дней назад мне было приятно встретиться с ним, но теперь он замучил меня своими звонками и SМS-сообщениями. «Давай сходим в ресторан», — предлагал он, а мне этого не хотелось. Я чувствовал, что между нами не осталось ничего общего. Мы стали слишком чужими… У меня есть знакомые, с которыми я стараюсь не видеться, потому что после каждой встречи с ними я чувствую себя не в своей тарелке. Как будто они крадут у меня жизненную энергию, лишают сил. Данте был из их числа, к тому же он оказался слишком навязчивым. Иногда он хитрил и звонил мне с другого телефона. Но я догадывался, что это он, и не отвечал на звонок. На моем сотовом есть клавиша, нажав на которую можно отключить звуковой сигнал. Если нажать ее дважды, связь обрывается. Данте часто вынуждал меня нажимать эту клавишу.

— Ума не приложу, как сказать ему, что мне не хочется с ним встречаться. С женщиной не так-то просто расстаться, а с приятелем… «Данте, у нас с тобой нет ничего общего…» Нет, я так не могу. Придется ждать, когда он сам догадается.

— Если ты не можешь сказать ему об этом, рано или поздно он сам поймет. Честно говоря, я тоже представить себе не могу, как расстаться с подругой…

— В моей записной книжке он теперь не Данте, а Зануданте… Я и не думал, что он такой настырный, — звонит и звонит.

Я пристально посмотрел на Сильвию. По выражению моих глаз она обычно догадывается, когда я не намерен шутить, а собираюсь сказать нечто важное.

— Значит, по-твоему, я пожалею, если не сделаю этого?

— Если не ответишь Данте? — Потом, понимая, что речь идет о более серьезных вещах, она добавила. — Если ты о Микеле, то кто знает… В этом и есть прелесть риска.

 

4. БЕЗ ОТЦА


В семь лет я на двадцать минут стал гением. Потом наступил мрак. Мы с друзьями говорили о том, что утром в классе нам объясняла учительница. Она говорила, что Земля за двадцать четыре часа совершает полный оборот вокруг своей оси и за триста шестьдесят пять дней и шесть часов оборачивается вокруг Солнца. Поэтому каждые четыре года в календаре появляется 29 февраля. Шестью четыре — двадцать четыре. Еще она рассказывала о силе тяжести и о том, как далеко от нас находится Америка.

Один пожилой мужчина, живший в нашем доме, часто говорил, что Америка находится на другом краю света, а Париж, если мы хотим, он готов показать нам прямо сейчас. Для нас между Парижем и Нью-Йорком не было большой разницы, оба эти города находились как бы в другом мире. Но любопытство переваливало, и мы соглашались. Тогда он по одному хватал нас за уши и поднимал вверх. Я помню, что руками цеплялся за его запястья, стараясь уменьшить свой вес, — тогда было не так больно. Но все равно, уши после этого горели.

Пока мы болтались в его руках, он спрашивал нас, видим ли мы Париж. Это было жестоко. Он же на протяжении многих лет устраивал нам розыгрыш с носом. Захватывал чей-нибудь нос двумя пальцами, тянул его вниз, а потом сжимал пальцы в кулак, просовывал большой палец между указательным и средним и говорил:

— Вот твой нос, я его у тебя украл.

Забавный был старикан. Потом он умер. Такое бывает в жизни.

Моя мысль, которая на двадцать минут сделала из меня гения, состояла в следующем: «Если Земля верится, то Америка непременно окажется на том месте, где сейчас находимся мы. Надо только найти способ повиснуть в воздухе. Повиснуть надо на столько часов, на сколько разнится время между нами и Америкой. Совсем не обязательно лететь туда, достаточно зависнуть в воздухе, допустим, на вертолете, и, когда Америка, вращающаяся вместе с Землей, окажется под нами, на нее можно будет опуститься».

Почему-то мы решили, что Земля вращается в том же направлении, в каком едут машины по нашей дороге е односторонним движением. Мы начали прыгать вверх, чтобы убедиться, приземляемся ли мы чуть в стороне от места толчка. Это было важно. И должен сказать, что результаты наших опытов показали: Земля действительно вращается, и Америка, выходит, не так уж и далека от нас.

Я стал не только гением, но и кумиром всей ватаги, королем нашего двора.

В детстве я играл со многими мальчишками, но моим закадычным другом был, только Андреа. Он мне был как брат. Я спал у него дома, он ночевал у нас. В конце дня мы часто заходили перекусить к моей бабушке. Я это хорошо помню, потому что, сидя за столом с набитым ртом, мы все время спрашивали друг у друга: