– Мы изменили мизансцену, Робби, – повернулся Бушер к Вейну. – Мы расширили лестницу, чтобы получить лучший угол обзора.

Вейн пожал плечами. Ему было известно, что изменений потребовал продюсер Си Кригер, который решил, что прежние декорации не подходят для Дебби Дарвес, пышногрудой партнерши Вейна.

– Публика платит за то, чтобы видеть титьки Дебби, – закричал Кригер, посмотрев отснятый материал, – а не игру этого англичанина!

После этого начали менять декорации, а Вейну пришлось прохлаждаться у себя в гримерной.

– Может быть, было бы лучше изменить сценарий, Арни? – спросил он.

Бушер замялся, не зная, как ответить, боясь упасть в грязь лицом перед Рэнди, который был зятем самого Лео Стоуна. Очевидно, он решил, что будет лучше принять слова Вейна за шутку, и натянуто улыбнулся, бросив, однако, на Вейна злобный взгляд через толстые стекла своих очков.

– Мне нравится это английское чувство юмора, – сказал он сквозь зубы. – А тебе, Рэнди?

– Мне тоже, Арни. Всякий раз поражаюсь. – Брукс посмотрел на закрывшуюся за Бушером дверь. – Есть еще третье правило, – спокойно сказал он Вейну. – Не плюй на режиссера, пока картина еще не закончена.

– Бушер – идиот.

– Не спорю. Но будь осторожен. Когда лента окажется в монтажной, он может так испоганить твои сцены, приятель, что зрители в течение двух часов будут видеть, как ты суетишься где-то на заднем плане, а на переднем будут титьки Дебби.

Вейн повернулся к зеркалу. Как большинство театральных актеров, он предпочитал гримироваться сам. Это тоже вызвало недовольство и не только гримеров, но режиссеров и операторов, которые считали, что для фильма он выглядит слишком театрально. Вейн достал грим и оттенил себе брови.

– Что я больше всего ненавижу в этом деле, – сказал он, – так это постоянно выслушивать, что я должен делать. Я знаю, что делать. Я – актер.

– Театральный актер, парень. Быть киноактером – совсем другое дело. Ты воспринимаешь камеру как зрителей. Но это не так. Она всего лишь машина, и ты должен научиться использовать ее. И доверять тому парню, что стоит за ней, даже если он такое дерьмо, как Арни Бушер. Возьми Фелисию, она сразу все поняла.

– Лисия всегда без возражений делала то, что ей говорили, до тех пор пока она оставалась в центре внимания. В этом-то частично и заключается ее проблема, понимаешь?

– Не совсем.

– Она привыкла всю жизнь делать то, что ей указывал какой-нибудь авторитет в штанах. Исключая меня, конечно.

Брукс засмеялся.

– Конечно! Муж! – Он отвесил шутовской поклон. – После вас, князь Мышкин!

– Я не муж.

– Можно быть мужем не будучи женатым, приятель. Это как черта характера, как роль. Некоторые мужчины – прирожденные мужья, вот и все.

– Мы с Лисией привыкли считать себя любовниками, – грустно произнес Вейн. – Я по-прежнему так считаю.

– Это тоже роль, но она не может длиться вечно. Поверь моему слову, женщине гораздо важнее иметь мужа, чем любовника. Именно муж дает ей чувство превосходства над мужчинами – во всем! – Он рассмеялся.

У Брукса всегда была удивительная способность давить на больную мозоль, подумал Вейн, даже не на одну. После того, как они восемь лет прожили вместе как любовники, им с Фелисией пришлось «насладиться» всеми отрицательными сторонами супружеской жизни, не имея за это никакой компенсации.

Они сдвигали на своем пути горы – во всяком случае перелетали через них, – чтобы оставаться вместе, и отказывались разлучаться, даже когда от этого, казалось, зависела их карьера. Не соглашаясь играть в пьесах, где они не могли участвовать вместе, каждый из них вынужден был отклонять очень выгодные предложения; не желая сниматься в фильмах друг без друга, они упустили много возможностей. Поэтому, когда Фелисии наконец предложили в Голливуде самую замечательную роль, о которой можно было только мечтать, Вейн согласился просто сопровождать ее, только бы не оставаться на несколько месяцев одному…

На столе зазвонил телефон – раздался очень тихий зуммер, не то что английские, похожие на сирену, звонки, к которым он привык. Забавно, подумал Вейн, как часто разные мелочи напоминают ему, что он находится в чужой стране: пакетики чая; огромные, яркие автомобили; «Джелло»[16] и домашний сыр в салате. Как бы он ни старался, он все равно отчаянно скучал по дому в этой стране мира и благоденствия.

Вейн поднял трубку, послушал и внезапно почувствовал, как внутри у него все сжалось от страха и растерянности. В комнате было тепло, но он ощутил, что у него на спине выступил холодный пот. В ярко освещенном зеркале он увидел, как побледнело его лицо под темным гримом.

– Дорогая, – закричал он в трубку с отчаянным, притворным энтузиазмом. – Как у тебя дела?


– Ты не понимаешь. Меня пугает сама мысль увидеться с ней. – Вейн нервно ходил по комнате.

– Ну что в этом страшного?

Страшно, повторил про себя Вейн. Когда у Фелисии случился нервный срыв после провала в Сан-Франциско пять недель назад, врачи осторожно говорили о многомесячном «отдыхе», о шоковой терапии, новых лекарствах, усиленном лечении – и нате вам! Вот она, жизнерадостная как прежде, просит его приехать навестить ее, очевидно, с благословения своего врача.

– Ты знаешь, – сказал он, – я не имею ни малейшего представления, что я ей скажу? И что буду делать?

– Это же не пьеса, Робби. Здесь нет реплик, которые надо запоминать. Ты придешь, обнимешь ее, и слова сами придут. Это нелегко, я понимаю, но в таких делах нет ничего легкого.

Вейн почувствовал, что завидует Рэнди. Натали Брукс была очень стойкой женщиной, и в ее отношении к мужу не было даже намека на страсть, но по крайней мере они не были соперниками в профессиональном отношении. Натали проводила свою жизнь – ту ее часть, которая не была посвящена светским приемам и магазинам, – создавая имидж своему мужу с настойчивостью и энергией, унаследованными ею от отца. Слава Рэнди была делом ее рук, и упаси Боже всякого, кто высказывал хоть малейшую критику в его адрес.

Их брак был тем, что в Голливуде называли «хорошим» браком, имея при этом в виду, что он способствует кассовому успеху и положительно характеризуется на страницах газет. «Хорошие» браки – те, которые не распадались через год-другой – базировались на взаимном интересе, а не на страсти. Фелисия этого никогда не могла понять. Она, постоянно страдавшая от бессонницы, не признавала отдельные постели, не говоря уже об отдельных спальнях, как у Рэнди и Натали. Когда они с Вейном путешествовали или были на гастролях, в отель всегда посылалась подробная инструкция, чтобы в номере была обязательно двуспальная кровать, а руководство отеля предупреждали, что мисс Лайл привозит с собой собственные простыни и наволочки, без которых она всю ночь не сомкнет глаз. Вейн же, напротив, мог заснуть, лишь опустив голову на подушку.

– Послушай, – услышал он голос Брукса, – это все равно, что окунуться рано утром в бассейн. Чем дольше ты об этом думаешь, тем труднее решиться.

Вейн кивнул. Бассейн в доме Бруксов был хорошо виден Вейну из окон спальни, но он никогда не замечал, чтобы Рэнди плавал там по утрам, хотя иногда по выходным Брукс приглашал мальчишек и девчонок из простых семей поплавать, а сам устраивал для них настоящее представление, бултыхаясь в воде, а Натали стояла на краю бассейна, проверяя, чтобы фотографы из газет сделали достаточное количество снимков.

– Просто скажи ей, что она замечательно выглядит, что ты рад ее видеть, и, помяни мое слово, все будет отлично.

– Ты абсолютно прав, – сказал Вейн голосом человека, которого ведут на расстрел. – Я поеду. – Он помолчал. – И спасибо тебе, Рэнди. Ты настоящий друг.

Брукс пожал плечами.

– Я же всегда говорил, вы с Фелисией для меня как родные.

Вейн встал и посмотрел на часы, чтобы скрыть легкое чувство неловкости: открытое проявление эмоций, принятое в Голливуде, вызывало у него смущение.

– Может быть, мне сначала позвонить, как ты думаешь? – спросил он.

– Не надо. Беседа с врачом только все осложнит. Мой тебе совет: пусть это будет сюрпризом для Фелисии.

– Я привезу ей цветы. Хотя ее комната, должно быть, заполнена ими – я посылал их каждый день.

– Отправляйся, – настойчиво сказал Брукс. – А когда вернешься, приходи к нам, пообедаешь, расскажешь, как съездил. Или скорее всего расскажешь мне одному – кажется, Натали собирается на обед к своему отцу. Ну как, по рукам или нет?

– По рукам, – ответил Вейн, недоумевая, какой странный поворот судьбы сделал Рэнди Брукса его советчиком и доверенным лицом, и как он сам оказался в таком месте, где все превращалось в сделку.

Брукс пристально посмотрел на него.

– Чего ты медлишь, Робби? – спросил он. – Есть еще какие-то проблемы?

Вейн вздохнул.

– Да, – ответил он. – Самое ужасное то, что я должен оплатить пребывание Лисии в этом санатории. Они, конечно, терпеливо ждут, но я понимаю, что они хотели бы получить свои денежки. Когда все это случилось, Марти велел присылать все счета ему. Ха-ха! – Вейн нахмурился, выставил вперед подбородок и изобразил Марти Куика с его повадками уличного хулигана и скрипучим голосом с характерным нью-йоркско-еврейским выговором. – «Не волнуйся о таких пустяках, Робби, – проскрипел Вейн голосом Марти, – все будет сделано в лучшем виде. Предоставь это мне!»

Он оскалил зубы в кривой улыбке, раздвинув губы, как будто держал огромную сигару, которую Марти Куик обычно не выпускал изо рта, пока говорил.

Брукс засмеялся, даже слегка позавидовав искусству перевоплощения, которым обладал Вейн.

– И он не сдержал обещания?

– Конечно, не сдержал, подонок. Как я мог доверять человеку, который носит на пальце кольцо с огромным бриллиантом и пытается нацарапать свои инициалы на бокале с шампанским, чтобы проверить настоящий ли камень.

– Послушай, Робби, приятель, сосед, гений – сколько ты должен заплатить врачам?