Спасенных страдальцев перенесли в комнаты, затем вскрыли могилу. Патер Глинский боялся увидеть в ней своего воспитанника, но там лежал изуродованный труп женщины. Старший агент арестовал отворявшую ворота крестьянку и забрал ее с собой в Киев, оставив для охраны дома нескольких полицейских, а Глинский и Ядевский в сопровождении остальных агентов отправились в Бояры. Там, в господском доме, не нашли ничего подозрительного. Прислуга и крестьяне единогласно показали при допросе, что господа их уехали в Москву. Обыск, произведенный в Окоцине, также ничего не дал.

— Вероятно, они бежали за границу, — сказал Казимир, обращаясь к патеру.

— И я того же мнения, — отвечал иезуит, — мы сделали все, что могли… Нам остается только ожидать чего-нибудь необыкновенного, неожиданного, что озарило бы лучом света окружающий нас непроницаемый мрак.

Возвратясь в Киев, Глинский поехал к полицмейстеру и упросил его откомандировать в Москву самого опытного из своих агентов, а Казимир вернулся домой и, к величайшему удивлению, обнаружил там Генриетту Монкони. Она сидела на диване бледная, утомленная и, увидев Ядевского, с горькой усмешкой подала ему руку.

— Что привело вас сюда? — спросил он.

— Ужасные происшествия этих последних дней, желание предостеречь вас и Анюту Огинскую, — отвечала Генриетта. — Не знаете ли вы, куда делась эта несчастная девочка? Не попала ли она в руки Эммы?

— Нет, будьте покойны… Я знаю, где она находится.

— Ну, слава Богу! Не имеете ли вы известий об Эмме?

— Она уехала в Москву и собирается бежать за границу.

— Все ложь и обман! — воскликнула Генриетта. — Я была в Комчине, когда она обвенчалась с Солтыком, и тогда же они решили, вместе ехать в Молдавию.

— Так она его еще не убила?

— За это я не ручаюсь… Эмма — просто хищный, кровожадный зверь! О, как я ее любила и как я в ней ошиблась! — Генриетта закрыла лицо руками и горько заплакала. — Я верила ей, не подозревая ничего дурного. Я была ее служанкой, ее рабой, а она беспощадно топтала меня ногами, била, истязала, и я переносила все это с примерной покорностью до тех пор, пока не узнала, что она жрица ужасной секты губителей.

— Нет ли какого-нибудь средства спасти графа?

— Я считаю его безвозвратно погибшим… Нам надо позаботиться о спасении Анюты. Я знаю наверняка, что она обречена на смерть. У Эммы везде свои люди, она найдет ее, и бедная девочка погибнет!

— Вы меня пугаете… Надо сейчас же принять все меры предосторожности.

— Увезите ее куда-нибудь подальше от Киева, лучше всего — за границу.

Не теряйте ни минуты, умоляю вас!

Генриетта простилась с Ядевским и вышла из дома; но, стоя за углом, она увидела, что он уехал на своих лошадях, а не на извозчике.

Когда кучер вернулся домой, к нему подошла хорошо одетая молодая девушка и спросила:

— Куда ты сейчас отвез поручика Ядевского?

— Не смею сказать.

— Даже за двадцать рублей?

— Ну, так и быть! Только ради Бога не выдайте меня, милая барышня! Я отвез моего барина в Малую Казинку.

L. Жертвоприношение

Генриетта съездила в Малую Казинку, разузнала все, что ей требовалось, и с радостной вестью вернулась в Окоцин. Эмма была в восторге.

— Теперь эта девчонка от меня не уйдет! — воскликнула она. — Как я тебе благодарна за эту услугу, моя милочка! — и она крепко поцеловала свою наперсницу.

— Этого еще не все, — сказала Генриетта. — Анюта послужит приманкой для поимки Ядевского. Ты так изобретательна, придумай план и поручи мне его исполнение.

— Прежде всего, мы принесем в жертву Солтыка, а потом уже займемся новым предприятием.

— Это совершенно справедливо, — прибавил неожиданно появившийся на пороге апостол, — нам нельзя медлить, опасность возрастает с каждой минутой. Я пригласил всех членов нашей общины на братскую трапезу, после которой будет совершено жертвоприношение… быть может, последнее… Затем все могут разойтись, куда им будет угодно, я же останусь здесь до конца.

— И я! И я! — в один голос вскричали обе сектантки.

— Солтык должен умереть, — начала Эмма после непродолжительной паузы, — я готова принести его в жертву, но позволь мне еще раз поговорить с ним.

— Приготовь его, если ты считаешь это необходимым, но через час приведи его в храм. Я буду ожидать вас обоих у престола Всевышнего.

Да благословит тебя Господь, дочь моя, — прибавил апостол и вышел из комнаты.

Графиня поспешно надела свой самый роскошный наряд и спустилась в темницу, где томился, лежа на соломе, ее несчастный муж.

— Это ты? — воскликнул Солтык, с изумлением глядя на нежданную гостью. — Ты пришла сюда для того, чтобы издеваться надо мной, быть может, ты изобрела какую-нибудь новую пытку?

— Нет, ты уже много страдал.

— Не обманывай меня, это было бы слишком бесчеловечно… Неужели ты пришла объявить мне, что страдания мои прекратятся и что мне возвратят свободу?

— И то, и другое, но не в том смысле, как ты думаешь. Через час ты должен умереть.

— Умереть?! Так вот она, твоя любовь!

— Я принесу тебя в жертву, потому что люблю тебя и не вижу другого пути для спасения твоей души. Приготовься, милый, я выпросила для тебя еще один час жизни, и этот час принадлежит нам!

— И ничто не спасет меня от смерти?

— Ничто. Я сама убью тебя и полагаю, что это усладит твои последние минуты.

— Изволь… Я покоряюсь своей судьбе и предаю себя в твои руки!

Эмма сняла цепи с рук и ног графа и повела его наверх, где их ожидали двое юношей в белых одеждах с венками на головах.

— Следуй за ними, — сказала она несчастному страдальцу. — Не бойся ничего, — прибавила она, увидев недоверие на лице графа, — поверь, я не обману тебя в такую решительную минуту.

Юноши привели графа в богато убранную комнату, где была приготовлена для него ванна. Они омыли его раны, намазали тело ароматическими эссенциями, надели на него длинную белую одежду — нечто вроде греческой туники, — опоясали его золотым поясом и возложили на голову венок из свежих роз. Потом они проводили графа в роскошную залу, где его ожидала супруга. Эмма лежала на кушетке, покрытой тигровой шкурой; загадочная улыбка играла на ее губах.

— Красавец! — прошептала она, протягивая к нему руки.

Солтык упал к ногам жены, а она обвила его шею своими нежными ручками, поцеловала его в голову и спросила:

— Счастлив ли ты, возлюбленный мой?

— О, дай мне вполне насладиться этими последними мгновениями счастья! — воскликнул граф. — Потом убей меня, и я умру, благословляя твое имя… Смерть от твоей руки будет для меня блаженством!

Вместо ответа сектантка прижала мужа к груди…

— Не пора ли? — спросил Солтык после довольно продолжительной паузы.

Эмма молча кивнула головой.

— Обещай, что именно ты принесешь меня в жертву.

— Клянусь, мой возлюбленный. Скажу тебе больше… я сама вскоре последую за тобой в могилу… Я вырвусь из этой юдоли скорби, плача и греха, чтобы переселиться в жилище света… Клянусь тебе именем Бога Всеведущего и Всемогущего! — и сектантка торжественно простерла руки к небу.

В эту минуту раздался звонок. Палач требовал свою жертву…

Огромная зала с мраморными колоннами, где в былое время веселилась и танцевала беззаботная молодежь, была превращена сектантами в молельню.

Голубые шелковые занавеси, усеянные серебряными звездами, покрывали стены и окна. В люстрах и высоких подсвечниках горели восковые свечи, у одной из стен стояло большое распятие, перед ним возвышался алтарь, а немного пониже устроено было нечто вроде языческого жертвенника — большой продолговатый камень, покрытый сосновыми ветками и окруженный экзотическими растениями и цветами. Посреди залы был накрыт стол в форме подковы, весь заставленный золотой и серебряной посудой. Вокруг него стояли старинные стулья с высокими спинками и между ними, на возвышении, кресло для апостола.

Старуха Малютина распоряжалась служителями, как бы разыгрывая роль хозяйки. Когда кушанья и напитки были расставлены на столе, она подала знак, и за стенами раздались звуки литавр. Двери отворились. Члены общины в белых одеждах с красными кушаками, венками на головах и пальмовыми ветвями в руках попарно вошли в залу и стали на колени вокруг стола. Потом отворились другие двери, и вошел апостол в сопровождении целой вереницы юношей, из которых одни играли на флейтах, другие несли в руках Библию, крест и дымящиеся кадила. Грозный инквизитор был в роскошной, вышитой золотом белой шелковой одежде, отороченной собольим мехом, а на голове у него возвышалось нечто вроде папской тиары, украшенной драгоценными камнями. Благословив братьев и сестер, он занял свое место за столом, приглашая остальных последовать его примеру.

— Возлюбленные братья и сестры, — начал апостол кротким, мягким голосом, — быть может, это последнее наше свидание на земле. Вознесем же все помыслы наши к Богу и Его Предвечному Сыну, умершему на кресте за грехи наши. Произнесем здесь торжественную клятву последовать Его высокому примеру и добровольно, безропотно принести в жертву свою жизнь, когда настанет наш час.

К апостолу подошли два мальчика: один из них держал поднос, на котором лежал круглый белый хлеб, в руках у другого был старинный серебряный кубок, наполненный красным вином.

— Во имя Господа Иисуса Христа, — продолжал апостол, преломляя хлеб и выпивая глоток вина, — вкусите, братия, тело и кровь Господню.

Все члены общины поочередно пили вино и закусывали хлебом, между тем как невидимый хор пел хвалебный гимн. Затем апостол благословил стоящие на столе кушанья и напитки и прибавил:

— Вкусите, возлюбленные братия и сестры, от сей предлагаемой вам во имя Господа трапезы.