— Мы сделали все, что могли, но граф не сдается.

Апостол грозно нахмурил брови.

— Это мы еще увидим, — проворчал он сквозь зубы и снова отправился в подвал.

— Долго ли ты будешь упрямиться? — спросил он. — Я наместник Бога на земле, твой владыка, твой судия… Становись передо мной на колени!

Солтык не шевельнулся и не произнес ни слова.

По сигналу апостола два служителя раздели графа и положили его на утыканную острыми гвоздями дубовую доску. Кровь полилась струею, но страдалец не издал ни единого звука.

— Этого мало! — вскричал грозный инквизитор, — ты одержим бесом сильнее, нежели я думал!

Он подозвал к себе Карова и шепнул несколько слов ему на ухо. Графа сняли с доски, связали ему руки веревкой и, продев ее в кольцо, ввинченное в потолок, подняли его вверх…

Тут к нему подошли Эмма и Генриетта с раскаленными железными прутьями в руках.

— Не сердись на меня, милый, — проговорила нежная супруга, заботливо отирая пот со лба мученика. — Я исполняю свой долг. Вытерпи эти временные муки, чтобы избежать мук вечных. Я должна терзать тебя до тех пор, пока ты не смиришься и не раскаешься в своих грехах. От тебя самого зависит, сколько продлиться пытка. С каким-то дьявольским наслаждением нанесла Генриетта первый удар! Затем наступила очередь Эммы. Подземелье наполнилось смрадом…

Наконец страдалец испустил дикий, душу раздирающий вопль. Пытка на минуту прекратилась.

— Смирился ли ты? — спросил апостол. — Раскаиваешься ли ты в своих грехах?

— Нет, — отвечал граф.

Снова началась пытка.

— Пощадите! — воскликнул страдалец.

— Победил ли ты свою сатанинскую гордость?

— Да…

— Развяжите ему руки и ноги, — приказал палач.

Солтык стоял с опущенной на грудь головой… Кто бы узнал в нем теперь того красавца, который сводил с ума всех киевских аристократок?

— Вынужденное раскаяние менее ценно, нежели добровольное, — начал апостол, — заметь это, сын мой. Тем лучше для тебя, если ты, наконец, победил гнездящегося в твоем сердце беса высокомерия. Подойди сюда, — прибавил он с холодным величием азиатского деспота, — упади в прах перед наместником Божьим, грешник.

После минутного колебания Солтык повиновался.

— Наклони голову к земле, чтобы я мог наступить на нее ногой.

И это приказание было исполнено.

— Я твой властелин, а ты мой раб.

Вся природная гордость проснулась в душе графа в тот миг, когда нога священника коснулась его затылка. Он вскочил на ноги и в бешенстве устремился на своего мучителя, но тот с быстротой молнии ударил его плетью по лицу. Несчастный опрокинулся навзничь и был моментально связан.

— Я вижу, ты еще не смирился! — воскликнул апостол. — Продолжайте исправлять его, чистые голубицы.

Снова зашипела человеческая плоть, снова огласился воздух неистовыми криками страдальца… Наконец его развязали, и он без чувств упал на пол. По данному апостолом знаку Каров и оба служителя вышли из комнаты. Эмма и Генриетта взяли графа под руки и подвели к креслу, где сидел апостол.

— Послушай, — обратился инквизитор к своей жертве, — терпение мое истощилось. Малейший признак сопротивления с твоей стороны повлечет за собою самые ужасные пытки… На колени!.. Ты оскорбил меня, наместника Божьего, твоего судию и повелителя, подлый раб, за это ты будешь наказан как собака, — и он ударил графа в лицо. — Поцелуй карающую тебя руку!

Апостол встал и начал с яростью топтать ногами распростертого на полу графа. Когда же мучитель приказал ему поцеловать топтавшие его ноги, Солтык с такой непритворной покорностью исполнил это приказание, что даже Эмма содрогнулась.

«До какого уничижения доведен этот надменный деспот?» — думала она, без малейшего сострадания глядя на человека, с которым так недавно делила минуты наслаждения.

Сектанткой овладело непонятное для нее чувство восторга, смешанного с ужасом, и чувство это было до такой степени сверхъестественно, что, когда графа снова увели в темницу, она сама припала к ногам апостола и покрыла их поцелуями.

XLIX. Последняя карта

Едва Казимир Ядевский вернулся домой, как к нему вошел патер Глинский. Как изменился за это короткое время элегантный, любезный, светский иезуит! Он постарел лет на десять. Бледное, изможденное лицо его осунулось, волосы были растрепаны, в глазах застыли безнадежное отчаяние и глубокая, сердечная скорбь. Ряса его была измята, заметно было, что он уже несколько суток не снимал ее. Он остановился посреди комнаты и устремил на молодого офицера взор, полный самой безысходной тоски.

— Мне доставляет честь… — начал Казимир.

— Разве вы не знаете, что случилось? — перебил его Глинский.

— За последнее время случилось столько неожиданных происшествий… В чем же дело?

— Я давно подозревал эту проклятую сектантку, но в решительный момент я был ослеплен, обманут самым ужасным образом… Никогда не прощу я себе этой слабости… О, мой бедный, несчастный граф!

— Скажите, что с ним случилось?

— Все это произошло с такой неимоверной быстротой, что я был положительно ошеломлен, проще сказать, одурачен. Малютина — член той кровавой секты, которая приносит людей в жертву Богу. Эта губительница душ заманивает в свои сети мужчин и женщин и предает их в руки палачей. Она очаровала графа Солтыка, возбудила в нем безумную страсть и тайно обвенчалась с ним в его имении. Теперь они оба в Москве и на днях уезжают за границу. Так сообщил мне граф.

— Эмма написала мне то же самое, — заметил Ядевский. — И вы этому верите?

Патер Глинский покачал головой.

— Нас обманули, — сказал он, — я боюсь, что сектантка завлекла графа в один из тайных притонов этой шайки разбойников!.. Быть может, в эту самую минуту его пытают!.. — и старик громко зарыдал.

— Не отчаивайтесь, — утешал его Казимир.

— Сердце мое чует его погибель, и я не могу спасти его!

— Признаюсь вам, что мне хотелось бы спасти Эмму, потому что она подруга моего детства и я любил ее… Дайте мне слово, что вы пощадите ее, и я, быть может, наведу вас на след.

— Клянусь вам! — воскликнул иезуит. — Я ничего не предприму без вашего согласия. Скажите же мне, что вы знаете?

— Я провожал однажды Эмму в село Мешково, где она имела свидание со священником. Не увезла ли она графа туда?

— Очень может быть… В Мешкове был убит Тараевич, а неподалеку погиб Пиктурно.

— Кроме того, я не без оснований подозреваю, что члены этой секты гнездятся в Боярах и в древнем замке Окоцине.

— Есть ли возможность накрыть и предать эту секту в руки правосудия, не погубив Малютиной?

Ядевский задумался. Два противоположных чувства боролись в его сердце: жажда мести и сострадание к преступнице.

— Нет, — сказал он наконец, подавая руку патеру Глинскому, — я не смею более колебаться, раз речь идет о спасении человеческой жизни. Я предостерегал Эмму, советовал ей бежать за границу. Если она не последовала моему совету и осталась в России, — тем хуже для нее. Жалея ее, я отчасти становлюсь ее сообщником… Поедемте сию же минуту к полицмейстеру и приложим все силы для того, чтобы вырвать графа из рук злодеев.

— Благодарю вас, — ответил иезуит, — наконец блеснул и для меня луч надежды!.. Едемте же.

Полицмейстер принял их немедленно. Внимательно выслушав показания Ядевского, он, не теряя ни минуты, сделал все необходимые распоряжения.

Не прошло и получаса, как были готовы три экспедиции: первая — в Мешково, вторая — в Бояры и третья — в Окоцин. И туда же поскакали гонцы от Сергича, чтобы предупредить преступников.

Глинский и Ядевский примкнули к партии, отправлявшейся в Мешково. Она состояла из полудюжины агентов и нескольких полицейских.

Приехав в усадьбу около полудня, они долго стучались в ворота, пока наконец не появилась старая баба и ворча не отворила калитку.

— Кто тут живет? — спросил один из агентов.

— Кроме меня, здесь нет ни души, сударь, — отвечала крестьянка, — этот дом принадлежит благочестивому братству.

— Знаем мы этих разбойников.

Старуха перекрестилась.

— Что вы, что вы, батюшка, — возразила она, — эти святые люди помогают бедным, питают голодных, лечат больных, дай Бог им здоровья!

— Отопри дом, — приказал полицейский.

Команда ворвалась в комнаты, но не нашла там ничего подозрительного.

— В доме, вероятно, есть подвалы, — заметил иезуит.

— Знать не знаю, ведать не ведаю! — завопила старуха. — Есть погреб, это правда… Пойдемте, я вам покажу.

Ядевский с одним из агентов спустился вслед за бабой в погреб, а патер Глинский с помощью остальных начал осматривать полы, приподнимая ковры и звериные шкуры. В одной из комнат он обнаружил пол, обтянутый клеенкой. Это его насторожило. Клеенку содрали — под ней оказалась подъемная дверь, но без ручки, так что пришлось поднимать ее ломом.

Обыск погреба не дал никаких результатов, и Ядевский вернулся как раз в ту минуту, когда сыщики с фонарями в руках спускались в подземелье. Железная дверь была взломана. В первой комнате подвала были разбросаны по полу различные орудия пытки, затем шел целый ряд темных конур. В первой из них нашли свежую могилу, во второй — мужчину с выколотыми глазами и вырванным языком, далее — сумасшедшую женщину, почти нагую, все тело которой было покрыто рубцами и ранами. Она пела веселую песню и громко захохотала при появлении неожиданных гостей. В одной из последних конур лежал привязанный к скамье, истекающий кровью молодой человек. Несчастный рассказал, что его заманила в эту западню девушка, в которую он был влюблен, но судя по описаниям, это была не Эмма, — его возлюбленная была брюнеткой маленького роста.